Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

отрывке вы почти физически слышите грохот сталкивающихся друг с другом противоречий, подобно шуму «темных сатанинских мельниц» самого Манчестера. Город выстроил санитарный кордон, чтобы отделить промышленников от нищеты и убожества, которые они обрушили на мир, скрывая деградацию рабочих кварталов Манчестера, — и тем не менее этот фокус с исчезновением происходит без «сознательного, намеренного стремления». Кажется, будто город искусно спланирован так, чтобы скрыть свои ужасы, и в то же время он «построен менее по какому-либо плану», чем любой другой город в истории. Как отмечает Стивен Маркус в своем исследовании, посвященном пребыванию молодого Энгельса в Манчестере: «Суть в том, что это поразительное и возмутительное устройство нельзя полностью объяснить заговором или даже намеренным замыслом, хотя те, в чьих интересах оно работает, также его контролируют. Это положение дел поистине слишком грандиозно и сложно, чтобы его можно было когда-либо замыслить заранее, чтобы оно существовало до этого как идея».

Иными словами, эти широкие, сверкающие проспекты вызывают ассоциации с потемкинской деревней без самого Потемкина. Это смешение порядка и анархии — то, что мы сегодня называем эмерджентным поведением. Урбанисты, начиная с Льюиса Мамфорда и Джейн Джекобс, знали, что города живут собственной жизнью, а районы формируются сами по себе, без какого-либо подобия Роберта Мозеса, диктующего план сверху. Но это понимание вошло в интеллектуальный мейнстрим лишь в последние годы — когда Энгельс шагал по манчестерским улицам в 1840-х, он блуждал вслепую, пытаясь найти виновника дьявольской организации города, даже притом что сам признавал: город строился вопиюще незапланированно. Как и большинство интеллектуальных историй, развитие этого нового понимания — наук о сложности и самоорганизации — представляет собой запутанный, многопоточный сюжет со множеством действующих лиц, взаимодействовавших на всем его протяжении. Вероятно, правильнее воспринимать его не как линейное повествование, а как взаимосвязанную паутину, которая становилась все более плотной за те полтора века, что отделяют нас от первого визита Энгельса в Манчестер.

*   *   *

Сложность — слово, часто встречающееся в критических исследованиях городского пространства, но для города фундаментальны два типа сложности, два опыта с совершенно разными последствиями для людей, пытающихся их осмыслить. Первый — это более традиционное понимание сложности как сенсорной перегрузки, когда город напрягает человеческую нервную систему до предела, попутно обучая ее новому набору рефлексов и прокладывая путь к сопутствующим эстетическим ценностям, которые нарастают, подобно струпу вокруг первоначальной раны. Немецкий теоретик культуры Вальтер Беньямин пишет в своем незаконченном шедевре «Пассажи»:

«Возможно, ежедневное зрелище движущейся толпы когда-то представляло для глаза картину, к которой ему сначала нужно было адаптироваться... тогда вполне допустимо предположение, что, справившись с этой задачей, глаз с радостью искал возможности подтвердить обретение своей новой способности. Метод импрессионистической живописи, при котором картина собирается из буйства цветовых пятен, в таком случае явился бы отражением опыта, ставшего привычным для глаза жителя большого города».

К этому пассажу ведет длинный приток урбанистической прозы XIX и XX веков, от лондонских глав «Прелюдии» Вордсворта до пеших размышлений в джойсовских «Дублинцах»: шум и бессмысленность каким-то образом трансформируются в эстетический опыт. Толпа — это то, во что бросаешься с головой ради чистой поэзии момента. Но сложность — это не только вопрос сенсорной перегрузки. Есть также понимание сложности как самоорганизующейся системы — ближе к Институту Санта-Фе, чем к Франкфуртской школе. Сложность такого рода живет уровнем выше: она описывает систему самого города, а не то, как ее воспринимает горожанин. Город сложен потому, что он ошеломляет, да, но еще и потому, что у него есть целостная индивидуальность, которая самоорганизуется из миллионов индивидуальных решений, — глобальный порядок, построенный на локальных взаимодействиях. Именно эту «систематическую» сложность Энгельс мельком увидел на бульварах Манчестера: не перегрузку и анархию, которые он фиксировал в других местах, а странный вид порядка, узор на улицах, который продвигал политические ценности манчестерской элиты, не будучи ею намеренно спланирован. Сегодня благодаря компьютерным моделям и социологическим исследованиям — а также изучению сопоставимых систем, создаваемых общественными насекомыми, вроде муравьев-жнецов Гордон, — мы знаем, что более крупные структуры могут возникать из нескоординированных локальных действий. Но для Энгельса и его современников эти незапланированные городские очертания, должно быть, казались чем-то потусторонним. Казалось, город живет своей собственной жизнью.

Полтора века спустя те же методы, переведенные на язык программного обеспечения — как в симуляции слизевика Митча Резника, — вызывают похожую реакцию: жутковатое ощущение чего-то живого, чего-то органического, формирующегося на экране. Даже те, кто глубоко разбирается в самоорганизующихся системах, все равно находят эти структуры тревожащими — в их сочетании стабильности и изменчивости, в их способности к бесконечному обучению. Стремление строить централизованные модели для объяснения такого поведения остается почти столь же сильным, как и во времена Энгельса. Когда мы видим повторяющиеся формы и структуру, возникающие из кажущегося хаоса, мы невольно ищем «водителей ритма».

Если понимать это в самом абстрактном смысле, то, что наблюдал Энгельс, — это паттерны городского ландшафта, видимые потому, что они обладают повторяющейся структурой, которая отличает их от чистого шума, обычно ассоциирующегося с незапланированным городом. Это паттерны человеческого движения и принятия решений, которые впечатались в саму ткань городских кварталов, — паттерны, которые затем возвращаются к самим жителям Манчестера посредством обратной связи, меняя их последующие решения. (В этом смысле они являются полной противоположностью традиционному пониманию городской сложности: это сигналы, возникающие там, где в противном случае вы ожидали бы увидеть лишь шум.) Город — своего рода машина, усиливающая паттерны: его районы служат способом измерения и выражения повторяющегося поведения крупных сообществ, фиксируя информацию о групповом поведении и делясь ею с самой группой. Поскольку эти паттерны возвращаются к сообществу, небольшие изменения в поведении могут быстро перерасти в масштабные процессы: элитные магазины заполняют главные бульвары, в то время как рабочий класс незаметно ютится в тупиках и на боковых улицах; художники живут на Левом берегу, а инвестиционные банкиры — в Восьмом округе. Вам не нужны предписания и градостроители, намеренно создающие эти структуры. Все, что требуется, — это тысячи людей и несколько простых правил взаимодействия. Яркие витрины магазинов притягивают новые яркие витрины, вытесняя бедноту к скрытой от глаз глубине. В таком мире нет нужды в бароне Османе — достаточно нескольких повторяющихся паттернов движения, которые разрастаются в крупные, живущие поколениями формы: кластеры, трущобы, районы.

*   *   *

Однако не все паттерны видны каждому жителю города. История урбанизма — это также история более приглушенных сигналов, создаваемых коллективным поведением небольших групп и редко замечаемых посторонними. В Манчестере скрывается несколько таких тайных кластеров, сохраняющихся на протяжении многих поколений, подобно