Фитополис. Город жизни - Стефано Манкузо

звезды, широкие улицы, однотипные по размеру и стилю здания. Так рисование городов стало отдельным жанром: с эпохи Возрождения и до наших дней любой уважающий себя архитектор считает своим долгом изобразить идеальный город. То, что все эти картинки похожи друг на друга, как и настоящие города, кажется, никого не тревожит. Посмотрите на карту: они различаются по форме – это может быть квадрат, звезда с бо́льшим или меньшим количеством лучей или любая другая симметричная геометрическая фигура; в остальном вы увидите одно и то же: одинаково расположенные улицы, которые отходят от центра, где находится здание правительства, церковь, казармы, иногда муниципальные службы. На этом все. Самые изысканные образцы городов предполагают функциональное деление районов: культурный район, промышленный, лечебный и так далее. В общем, старое доброе устройство животного тела подается под разными соусами, но без значительных изменений: все тот же центр-голова, вокруг которого располагаются специализированные районы-органы, необходимые для выживания города. То, что все эти теоретические творения созданы по одной и единственно знакомой нам модели устройства, превращает их всего лишь в незначительные вариации на тему животного тела. Если где-то и появляются новшества, то только в действительно существующих городах. Причина проста: с течением времени живые города становятся порождением выбора сменяющих друг друга поколений, их рост и развитие приобретают гибкий характер, чтобы выйти за строгие градостроительные рамки и вернуться к природному беспорядку, типичному для естественного развития, определяемого эволюцией, которая выбирает среди тысяч вариантов наиболее подходящий.

«Подходящий» – вот основное определение. Эволюция всегда выбирает наиболее подходящий вариант, а не лучший: лучшим одержим лишь человек. Каждый нарисованный город, по мысли его создателя, без сомнения, является лучшим, но спроектировать его с учетом всех деталей так же сложно, как создать полноценный живой организм: здесь действует множество сосуществующих и непредсказуемо меняющихся факторов, потому ни одному градостроителю не стоит считать себя богом. Всякий раз, когда лишенный скромности и сомнений в собственной правоте архитектор примеряет на себя роль творца, выходит плохо. Нарисованные города остаются безжизненными урбанистическими разработками. Теоретическая природа делает их холодными, бездушными, непригодными для живой жизни. Некоторые из этих монстров были построены и заселены, и у них даже есть свои почитатели, но каждый раз, когда я посещаю подобные места, мне они кажутся мавзолеями – грандиозными и монументальными усыпальницами. Рационально обустроенными, но безжизненными. В то время как жизнь города, обеспечивающая его подлинную красоту, протекает параллельно с постоянным выбором наиболее подходящих решений, диктуемым законами эволюции.

Не случайно многие идеальные города, которые сумели перенестись с бумаги в реальную жизнь, обязаны этим не идеалистическим, а практическим соображениям. Однородность пространств, строгое иерархическое устройство, разделение функций между районами, рациональное расположение улиц высоко ценятся в некоторых областях, например, в военной. Вот почему такие города, как Пальманова (рис. 5) или Сфорцинда, не подходят ни для каких целей, кроме военных; это настоящие города-крепости, лучшей формой для которых оказалась звезда – именно так выглядит половина европейских построек этого типа. Другой город-крепость – Земля Солнца, построенная по приказу Козимо I Медичи в Романье, на границе его герцогства, – также нельзя назвать идеальным местом: не случайно большую часть своей истории оно использовалось в качестве тюрьмы, и на тамошних стенах сохранились жуткие надписи заключенных.

Рис. 5. Город-крепость Пальманова был основан в конце XVI века в Венецианской республике для защиты ее восточных границ от турецких вторжений и попыток Габсбургов расширить территорию своего государства в сторону Венецианской равнины. Город имеет форму девятиконечной звезды, 18 блоков крепостной стены располагаются под углом друг к другу, образуя бастионы. Пальманова – один из самых выдающихся примеров идеального города.

Мне кажется неслучайным, что паноптикум – тюрьма, спроектированная в конце XVIII века Иеремией Бентамом и по сути своей также являвшаяся «идеальным» городом, – стал одним из наиболее успешных проектов такого рода в истории (рис. 6). Здание было выстроено вокруг центральной башни и имело радиоцентрическое устройство, что позволяло одному стражнику постоянно наблюдать (optikon) за всеми (pan) заключенными. По мнению создателя плана, это обстоятельство заставляло заключенных воспринимать надзирателя как всеведающего человека и повиноваться.

Рис. 6. Проект тюрьмы-паноптикума, разработанный английским философом рубежа XVIII–XIX веков, одним из первых представителей утилитаризма Иеремией Бентамом, предполагал, что идеальную тюрьму необходимо выстроить в форме круга, чтобы все камеры были видны одному надзирателю, находящемуся в башне в центре здания (или по крайней мере, чтобы у заключенных создавалось такое впечатление).

Во все времена стремление к правильному городскому устройству было связано, в первую очередь, с желанием организовать это пространство таким образом, чтобы лучше контролировать его. Любой идеальный город или здание кажется лишь попыткой проявить силу: за идеальным, но выстроенным вопреки природе городом всегда скрывается тяга к господству. Именно поэтому принятая у животных модель социальных групп – централизованная, иерархическая, отграничивающая – как нельзя лучше воплощается в устройстве идеальных городов. Город, в котором руководящие структуры выделены и сосредоточены в центре, очень легко держать под наблюдением: достаточно контролировать несколько органов власти и следить за принятием решений, чтобы управлять всем пространством. Тот факт, что уничтожение этих немногочисленных органов власти приведет к уничтожению управления в целом, отражает слабость, присущую всем централизованным системам организации вроде той, что существует у животных. И это огромная проблема всех нынешних городов, которая сегодня как никогда сильно затрагивает нас всех.

3. Город в эволюции

То, что город можно изучать как живой организм, подчиняющийся законам жизни и эволюции, – не новая мысль, восходящая как минимум ко второй половине XIX века, когда Патрик Геддес, шотландский ботаник 1854 года рождения, один из отцов-основателей городского планирования, начал рассуждать о том, что к городам и их планированию следует применять эволюционную терминологию. Это было неизбежно: Геддес никак не мог устоять перед революционным очарованием свежих идей: в годы его юности дарвиновская теория эволюции («Происхождение видов» было впервые опубликовано 24 ноября 1859 года) буквально изменила мир – она объяснила куда больше, чем то, как виды появляются и эволюционируют, и предоставила ключ к новому пониманию действительности. Более того, с 1874 по 1879 год Геддес учился в Лондоне во времена работы там влиятельного философа и биолога Томаса Гексли, одного из самых ярых сторонников эволюционизма, за увлечение которым Гексли получил прозвище «бульдог Дарвина». Сам же Дарвин в автобиографии с восхищением пишет о нем: «Он обладает умом столь же ярким, как вспышка молнии, и столь же острым, как бритва. Он лучший собеседник, какого я когда-либо знал. Он никогда ничего не пишет, никогда ничего не