Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

Так зачем ты ходишь, зачем ты молишь?

Это царство дешевле и слаще «Марса»,

больше боли.

3.

Урожай не богаче тебя, курвы.

Ум поспел мой зелёный, поспел утлый,

и давно ослепли мои глазницы.

Мне отныне не бриться — а только сниться.

Бог мой скудный, осенний, пурпурогубый,

я тебя не хотел и хотеть не буду.

4.

И не горб это вовсе, а твой лопушник,

Arctium minus — и жечь не надо,

лучше спрячь мои пятки, весёлые ушки.

Я лежу под ним золотой, твердозадый,

как рассада, ушедшая мимо сада, —

мёртвый, душный.

5.

Жил да был у меня когда-то барашек,

не было барашка в мире краше,

он играл со мной, звенел кудельками,

только стал я лучше, стал я старше

(говорит, а сам глядит на жирный камень).

Знаешь: ты отдай за меня барашка,

что-то стало мне с барашком этим страшно.

«В тот год, когда мы жили на земле»

Кс. Р. и Е. Р.

В тот год, когда мы жили на земле

(и никогда об этом не жалели),

на чёрной, круглой, выспренной — в апреле

ты почему-то думал обо мне.

Как раз мать-мачеха так дымно зацвела,

и в длинных сумерках я вышел из машины

(она была чужая, но была!)…

…И в этот год, и в этот синий час —

(как водится со мной: в последний раз)

мне снова захотелось быть — любимым.

Но я растёр на пыльные ладони

весь это первый, мокрый, лживый цвет:

того, что надо мне, — того на свете нет,

но я хочу, чтоб ты меня — запомнил…

— Ведь это я, я десять раз на дню,

катавший пальцами, как мякиш или глину,

одну большую мысль, что я тебя люблю,

(хоть эта мысль мне — невыносима),

стою сейчас — в куриной слепоте

(я, понимавший всё так медленно, но ясно)

в протёртых джинсах,

не в своём уме.

…в тот год, когда мы жили на земле —

на этой подлой, подлой, но — прекрасной.

«Опять сентябрь, как будто лошадь дышит…»

Опять сентябрь, как будто лошадь дышит,

и там — в саду — солдатики стоят,

и яблоко летит — и это слышно,

и стуки, как лопаты, говорят.

Ни с кем не смог

ни свыкнуться, ни сжиться —

уйдут, умрут, уедут, отгорят —

а то, что там, в твоём мозгу стучится,

так это просто яблоки стучат.

И то, что здесь

сейчас так много солнца,

и то, что ты в своей земле лежишь,

надеюсь, что кого-нибудь коснётся.

Надеюсь, вас. Но всех не поразишь.

А раз неважно всем,

что мне ещё придётся,

а мне действительно ещё придётся быть

сначала яблоком, потом уже травою —

так мне неважно знать: ни то, что будет мною,

ни то, что мной уже не сможет — быть.

А что уж там во мне рвалось и пело,

и то, что я теперь пою и рвусь,

так это всё моё (сугубо) дело,

и я уж как-нибудь с собою разберусь.

Смирюсь ли я, сорвусь ли, оскудею

или попробую другим путём устать,

я всё равно всегда прожить сумею,

я всё равно всегда посмею стать.

Но — что касается других:

всех тех, которых нет,

которых не было,

которых много было —

то если больно им

глядеть на этот свет

и если это важно вам — спасибо.

«Я быть собою больше не могу…»

Не страсть страшна, небытие — кошмар.

Мне стыдно, Айзенберг, самим собою быть.

Вот эту кофту мне подельник постирал,

а мог бы тоже, между прочим, жить.

Я быть собою больше не могу:

отдай мне этот воробьиный рай,

трамвай в Сокольниках, мой детский ад отдай

(а если не отдашь — то украду).

Я сам — где одуванчики присели,

где школьники меня хотят убить —

учитывая эту зелень, зелень,

я столько раз был лучше и честнее,

а столько раз счастливей мог бы быть.

Но вот теперь — за май и шарик голубой,

что крутится, вертится, словно больной,

за эту роскошную, пылкую, свежую пыль,

за то, что я никого не любил,

за то, что баб Тату и маму топчу —

я никому ничего не прощу.

Я всё наврал — я только хуже был,

и то, что шариком игрался голубым,

и парк Сокольники, и Яузу мою,

которую боюсь, а не люблю, —

не пощади и мне не отдавай

(весь этот воробьиный, страшный рай).

Но пощади — кого-нибудь из них,

таких доверчивых, желанных, заводных.

Но видишь ли, взамен такой растрате

я мало что могу тебе отдати.

Не дай взамен — жить в сумасшедшем доме,

не напиши тюрьмы мне на ладони.

Я очень славы и любви хочу.

Так пусть не будет славы и любви,

а только одуванчики в крови.

О Господи, когда ж я отцвету,

когда я в свитере взбесившемся увяну —

так неужель и впрямь я лучше стану,

как воробей смирившийся в грозу?

Но если — кто-нибудь — всю эту ложь разрушит,

и жизнь полезет, как она была

(как ночью лезут перья из подушек),

каким же лёгким и дырявым стану я,

каким раздавленным, огромным, безоружным.