Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

По-моему, замечательно. — По-моему, всё — замечательно,

и то, что умрём, — замечательно, и то, что живём, — хорошо.

…на ёлке висит и качается ушастое ваше сиятельство,

щенячее наше сиятельство, доказанное рождество.

«Куда ты, Жень, она же нас глотает…»

Евгению Ш., Соколову, Кукулину

и другим моим друзьям

Куда ты, Жень, она же нас глотает,

как леденцы, но ей нельзя наесться.

(Гляди, любовниками станем в животе.)

Так много стало у меня пупков и сердца,

что, как цветочками, я сыплюсь в темноте.

Я так умею воздухом дышать,

как уж никто из них дышать не может.

Ты это прочитай, как водится, прохожий,

у самого себя на шарфе прочитай.

Когда ж меня в моём пальто положат —

вот будет рай, подкладочный мой рай.

Я не хочу, чтоб от меня осталось

каких-то триста грамм весенней пыли.

Так для чего друзья меня хвалили,

а улица Стромынкой называлась?

Из-за того, что сам их пылью мог дышать,

а после на ходу сырые цацки рвать —

ботинкам розовым и тем со мною тесно.

Я бил, я лгал, я сам себя любил

(с детсада жил в крови ужасный синий пыл),

но даже здесь мне больше нету места.

Я не хочу в Сокольниках лежать.

Где пустоцветное моё гуляет детство,

меня, как воробья в слюде, не отыскать.

Но вот когда и впрямь я обветшаю —

искусанный, цветной, — то кто же, кто же

посмеет быть, кем был и смею я?

За этот ад — матерчатый, подкожный, —

хоть кто-нибудь из вас — прости, прости меня.

«Когда бы я как Тютчев жил на свете…»

Когда бы я как Тютчев жил на свете

и был бы гениальней всех и злей —

о! как бы я летел, держа в кармане

Стромынку, Винстон, кукиш и репей.

О как бы я берёг своих последних

друзей, врагов, старушек, мертвецов

(они б с чужими разными глазами

лежали бы плашмя в моём кармане),

дома, трамваи, тушки воробьёв.

А если б все они мне надоели,

я б вывернул карманы и тогда

они б вертелись в воздухе, летели:

все книжки, все варьянты стихтворений,

которые родиться не успели

(но даже их не пожалею я).

Но почему ж тогда себя так жалко-жалко

и стыдно, что при всех, средь бела дня,

однажды над Стромынкой и над парком,

как воробья, репейник и скакалку,

Ты из кармана вытряхнешь — меня.

«Вся моя пресловутая искренность…»

Вся моя пресловутая искренность —

от нежелания подыскивать

тему для разговора.

Раньше — в подобных случаях —

я сразу ложился в постель.

Теперь — говорю правду.

Хорошо это, плохо, —

не мне судить.

Но людям — НРАВИТСЯ.

Я не кормил — с руки — литературу,

её бесстыжих и стыдливых птиц.

Я расписал себя — как партитуру

желёз, ушибов, запахов, ресниц.

Как куст — в луче прожектора кромешном —

осенний, — я изрядно видел тут,

откуда — шапками — растут стихотворенья,

(а многие — вглубь шапками растут).

Я разыграл себя — как карту, как спектакль

зерна в кармане, — и — что выше сил! —

(нет, не моих! — моих на много хватит) —

я раскроил себя — как ткань, как шёлк, как штапель

(однажды даже череп раскроил).

Я раскроил, а ты меня заштопал,

так просто — наизнанку, напоказ, —

чтоб легче — было — жить,

чтоб жизнь была — по росту,

на вырост — значит, вровень, в самый раз!

Я превратил себя —

в паршивую канистру,

в бикфордов шнур, в бандитский Петербург.

Я заказал себя — как столик, как убийство, —

но как-то — слишком громко, чересчур.

Я — чересчур, а ты меня — поправишь:

как позвонок жемчужный — обновишь,

где было слишком много — там убавишь,

где было слишком мало — там прибавишь.

Но главное — отпустишь и оставишь

(меня, меня! — отпустишь и оставишь),

не выхватишь, —

не станешь! — не простишь…

Первый снег

Он делал всё — с таким видом,

будто хотел сказать:

«…вот как щас подойду,

и как дам по башке этим микрофоном, —

будет тебе и ка́тарсис и ката́рсис

и всё, что захочешь…»

Однако на самом деле — хотел он сказать совсем про другое.

«Место поэта, — хотел он сказать, — в рабочем строю,

место поэта — в рабочем столе,

место поэта — во мне и в тебе

ЖИЗНЬ ЗАЩИЩАЕТ — твою и мою».

…И в этом смысле — я с ним — абсолютно согласен.

…а кто — то ведь пытался жить —

в моих стихах, в моих осинах.

А я всё спал — в руках твоих —

невыносимых.

Но надоело мне — как раненая птица,

спасать птенцов, камлать — как на войне —

ведь я хочу ещё —

тебе, тебе! — присниться:

в очках и без очков — в предельной наготе.

Ведь я и сам ещё — хочу себя увидеть

без книг и без стихов (в них — невозможно — жить!). —

Я это говорю,

не чтобы их — обидеть,

а чтобы — оскорбить.

Чтоб их — ликующая, смешанная — стая

обрушилась, упала (гогоча),

мне прям на голову —