Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

а любовь, что меж нами течёт, как изнанка цветка, — равнодушна.

5.

Даже страшно подумать, что я,

тут живущий который год,

ничего не знал про любовь (и так много уже не узнаю) —

а цветок открывает утром свой большой тёмно-розовый рот,

ну а там тёмно-синий огонь — непогашенный — полыхает

и не гаснет… За этот измятый на солнечном ветре огонь

ты отдашь постепенно — и тело, и ум, и ладонь,

с нарисованной в детстве чудесной и скушной судьбой,

но кому интересно, чего там сгорело с тобой.

6.

Вот и мне безразлично… Ни с женским душным пупком,

ни с мужским безобразьем, ни с пишущим человеком,

ни с собакой (ударишь её, а она — уже лижет, любя)…

— Я хочу быть солнцем косым и прохладным ветром,

и цветком — распускающимся без меня.

7.

Потому что не надо «достроить», а надо разрушить себя,

перейти мал-помалу в осознанный блеск и пробел —

растрепавшейся буквой на кончике языка,

чтобы то, что ты хочешь сказать, ни один повторить не хотел.

8.

Ты сегодня себе обещал: в этот год и на несколько лет

(сколько есть их) вперёд, — улыбающийся и безоружный,

я смотрел и буду смотреть в равнодушный трепещущий свет,

ни круглей, ни румяней

которого нет — и не нужно.

9.

Но тогда — отчего мне так жаль — что во тьму, потоптавшись, пойдёт,

недолюбленный мной,

этот шелест и трепет и пыл:

эта грубая женская жизнь, этот твёрдый мальчишеский рот,

и скулящий комок темноты, что я на руки брать не любил…

10.

— Оттого, мой хороший, и жаль,

что в конце бесконечного лета,

(а сейчас я с тобой говорю — у кровати — из тьмы и огня),

ты был круглым солнцем моим и моим беспощадным ветром,

и единственным страшным цветком, раскрывавшимся — для меня.

Четвёртое дыхание

Но что-то, видно, есть во мне такое,

что я никак смириться не могу,

что больше нету — никого со мною,

ни соболя, ни соловья в снегу.

А то, что мне объятий не хватало,

так это, деточка, всё как бы да кабы. —

Зато хватило — голоса, металла,

таблеток, а́лкоголя, мужества, судьбы…

Зато хватило мне — метафор и деталей,

ума хватило — всё перебелить:

что ни строфа — желание ударить,

что ни абзац — то просьба пристрелить.

Несёшь себя — как вывих, как припадок

(два соболя + соловей — внутри),

несёшь себя — как соловья — в подарок! —

глядишь, — уже обратно принесли.

Я уговаривал: давай ещё, подтянем,

ну что же ты? — ведь Ты ж меня любил! —

я говорил: царапается, тянет…

(Я всё это напрасно говорил).

Не бойся, соболь, — я тебя не выдам,

я больше никого не выдаю.

Но ты, ты должен знать, где есть отдельный выход,

в густые заросли, в высокую траву.

Как быстро ты — скребёшься, роешь, лаешь,

как будто чуешь пулю — между глаз!

Не рой так быстро (ты же мой — товарищ),

но, видно, нет — товарищей — у нас.

А если нет — за синею горою

найдёшь себе — другую западню!

Беги отсюда, я тебя — не скрою,

я сам тебя, как выкуп, выдаю…

Они убьют тебя, они тебя — не знают

(как облаком — накрыв твою семью),

здесь травят — грамотно, здесь — правильно стреляют

(я, кстати, многим здрасте — говорю).

О, как же он бежал,

с беременной женою,

с летящим соловьём — по млечному пути!..

Не бойся, мальчик, — я тебя прикрою.

Я пошутил (…чтоб ты — успел — уйти…).

…Что ни строка — то приступ и припадок,

что ни рука — то выстрел и отстрел.

Ты извини, что скромный мой подарок,

от крови внутренней набряк и отсырел.

Да, были безобразны — эти роды,

но я горжусь, что сексуальный голос мой

был утешеньем моего народа

(а мой народ — за синею горой!).

Я счастлив — оттого, что в общей куче

они прогрызли, как рюкзак, — меня,

и что они (не я!) бессмертны и живучи,

как жизнь, как мужество, как молодость моя.

…Но что же делать мне теперь —

с самим собою

(уже без всех метафор), боже мой,

и что это за облако такое? —

как облако, — нависло — надо мной…

А, что — я, собственно, здесь собираюсь делать,

и для чего? — стихи свои читать?

Стихотворение — качнулось, как поэма.

Мне всё равно, как это называть…

Четвёртый день (при этом хорошея)

я задыхаюсь, глядя в темноту,

я чувствую — испарину на шее, —

не ту я чувствую испарину, не ту!

Я — спас тебя: мой соловьиный вывих,

соболий выдох, лошадиный храп. —

Теперь я должен знать, где мой — отдельный! — выход,

стоп-кран, трамплин,

огнетушитель, трап.

Я должен знать, где мой — прощальный — выход,

высокий купол, ноги — в темноту.

…Стихотворение кончается — как выхлоп.

Я с этим — согласиться — не могу.

Стихотворение кончается — как тара,

его нельзя до неприличья длить.

Ты извини, что терпкий мой подарок

осыпался — пока его несли.

…Четвёртого дыханья — не бывает,

но — мы узнали