Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

Спите безмятежно.

* * *

Сейчас было странное.

Иду мимо моего любимого дома. Стал его фотографировать. Только отснял, смотрю — за два метра стоит восточная женщина, смотрит на меня.

Я этого не люблю.

Думаю, сейчас начнёт: «Вы почему фотографируете?»

А она мне:

— Простите, вы нерусский?

— Что? — говорю.

Она:

— Простите, вы нерусский?

— Русский! — отвечаю, в ненависти.

— Ой, — говорит, — простите, я думала, вы англичанин.

Что это было?

* * *

Чуня сидит над душой.

— Чуня, — говорю. — Отстань! Ещё нет пяти часов.

Она:

— Нет, есть!

Я говорю:

— Ещё не пора.

Она:

— Нет, пора!

Я говорю:

— Ну хорошо, пойдём жрать! — и иду на кухню.

Там я достаю лохань с остатками гречки и мясом. Смотрю в неё. Есть вариант — скормить сразу всё. Есть вариант — разделить на две части и варить уже новую лохань завтра. Я решаю: на два дня хватит!

— Нет, не хватит, не хватит, не хватит! — бьётся внизу Чуня.

У меня лопается терпение.

— Чуня, ты ведёшь себя иррационально!

— Неудивительно! — спокойно отвечает Чуня. — Я же экзистенциалистка. И на это мне нечего возразить.

* * *

Люди в покое меня не оставят никогда.

Лежим с Чуней спросонья. Смотрим фильм «Разум человека».

Вдруг звонок в дверь.

Приходит сантехник, который собирается белить потолок. (Не спрашивайте, почему сантехник: на вас у меня ещё меньше сил.)

Смотрит на потолок и говорит:

— Если шпаклевать, то надо будет всё накрывать. У меня предложение! Может, сделать там, где протечка, декоративные квадраты?

— Какие квадраты? — спрашиваю я, бледнея от ненависти, — Малевича?

Чуня бьётся в руках. Видимо, хочет досмотреть про разум.

* * *

Ну давайте спать.

Все, у кого есть в дате (день, месяц, год) цифры 1, 8, 9, 0, — будут счастливы.

(сквозь сон) Вы — толстые.

* * *

Продолжаю свои наблюдения за миром.

Как вы знаете, у меня в торце дома есть магазин.

Там когда-то хохотала весёлая кассирша (я писал про неё), быстро пересчитывая молодыми ручками нескончаемый товар, потом её сменила неприступная блондинка («А что ты сегодня делаешь вечером? — спрашивал её парень, стоящий передо мной. — «Чай буду пить», — невозмутимо отвечала она), потом из магазина пропал винный отдел («Не успели получить лицензию», — холодно ответила блондинка моих лет, презирая мой и свой возраст одновременно), потом исчезла с кассы и она сама.

Теперь там на кассе сидит одинокий хозяин.

Я покупаю творожок (чтоб дёснами, знаете ли, разминать), хозяин мне по привычке приветливо кивает, но уже видно: всё прогорело, жизнь мазнула вишнёвым творожком, а в руки не далась.

Вот так и с вами будет. Сперва вы будете хохотать, потом вы потеряете лицензию на молодость, потом закроется винный отдел, а потом вы сами сядете на кассу, а считать уже будет нечего.

— Сколько с меня? — спрашиваю я, забирая свой творожок.

— Двадцать пять рублей, — отвечает хозяин — и просит дать живой мелочью, потому что карточки там тоже теперь не принимаются.

И видно, что всё ему осточертело. И магазин, и творожок, и я.

Я выхожу в ночь, но даже снежной крупы мне не бросит в лицо суровая московская зима.

Потому что снега нет.

И не предвидится.

* * *

Вчерашняя бабочка на занавеске (хотя я ее не убивал, даже от Чуни защищал) прокляла меня, и впервые за последние три месяца я вынужден был выпить снотворное. И всё равно проснулся не доспав. Бабочка была мстительным богом сна. Не иначе.

* * *

Прошёл всего девять километров, на восьмом слышал:

Стоит одутловатый мужик, смотрит в пространство, жалуется соседке:

— Хаваешь, хаваешь, а всё не сыт!

Она (понимающе):

— Ага. Не поел — и очень тревожно!

Такие времена.

* * *

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий я не переставая нервничаю.

Как вы там?

Понямнямкали ли свой ужин, «покушали» ли?

А что «покушали»? Говна на лопате? Или чего менее калорийного?

Вот такие проблемы одолевают меня.

Но когда я думаю, что вы там одни-одинёшеньки, никому не нужные, сидите сейчас и лупите свои глазки в экран, мне становится вас жалко.

Потому что, когда человек не одинок, ему нечего пялиться в интернет.

У него в программе то, сё, потанцевать.

Потом лечь, обнять того, кого он любит, и, вдохнув запах его лопаток (ничто не пахнет так блаженно, как лопатки того, кого любишь — что не удивительно, оттуда же крылья растут, а тот, кого любишь, — всегда ангел), заснуть.

Навеки, навсегда.

А утром открыть глаза и удивиться: «Я жив ещё? А зачем? Ведь всё так прекрасно кончилось!»

Но нам это не понять.

Нас выкинули. Вычеркнули из списка живых. Из списка счастливых.

Вот вы и корябаете свои письма.

В никуда. Никому.

Блаженны пишущие письма реальному адресату. Но среди вас нет таких.

Мы все — проклятые.

Строчите, строчите свои посты и статусы.

Впереди — одинокая старость.

Счёт для пожертвований: 345бисНН-078–6.

Не благодарите!

* * *

Забыл в прошлый раз выписанный рецепт дома.

Чуня кричала в ветеринарном центре как резанная.

Выяснилось, что самовольно я отменил самое главное лекарство.

В общем, настучали нам с Чуней по жопе, выгнали с позором.

Усыплять отказались.

Обидно.

Писи. Чуня задрала кота.

* * *

Я не выношу людей, большие магазины и делать добро.

Поэтому решил сегодня зайти не в большой супермаркет, а в маленький. На краю, так сказать, Вселенной.

Зашёл. Взял того, другого, ещё немного того, пошёл к кассе. Там тётка-покупательница стоит. Одна.

Вывалила свою кучу товара пред кассиршей, радуется.

За мной восточные рабочие пристроились. Шумною толпой. Я вообще людей не люблю, а тут ещё и дружба народов.

Тётка, что передо мной, однако не торопится.

Всё, что ей пробили, в сумочку, не расплатившись, кладёт. Аккуратно так утрамбовывает. Не дай бог помидорка с колбасой поженятся.

И вдруг тётка говорит:

— Ой, забыла шпротики. Не принесёте?

Кассирша побежала.

Очередь стоит.

Приносит.

— Ой, мне не те шпротики, — говорит тётка. — Это большие шпротики, а мне на бутебродики.

Очередь стоит.

— Наташа! — кричит кассирша, не поднимаясь с места. — У нас есть шпротики поменьше?

— Это кончится когда-нибудь? — говорю.

И тут выясняется, что у тётки безналичный расчёт, а кассирша первый раз видит карточку Сбербанка. (А что? Бывает.)

— Карточка не проходит, — говорит кассирша.

— Вы не той стороной суёте, — изнемогая от ненависти, говорю я.

Пришлось учить.

Вышел, бледный, весь в волдырях. Всех научил. Опять помог людям.

* * *

Прошёл двадцать километров.

Пока шёл обратно, разговаривал в личке с человеком, который выкинул меня из друзей (чего я, впрочем, не заметил) и теперь просится обратно.