Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

— Ты мне ягод дала, а я тебе тоже что-то подарю. Вот тебе горшочек. Стоит тебе только сказать: «Раз, два, три, горшочек, вари!», и он начнёт варить вкусную, сладкую кашу. А скажешь ему: «Раз, два, три, больше не вари!», и он перестанет варить.

Ну, дальше вы знаете.

Моя жизнь — это сбесившийся горшочек.

Кажется, я всё время только и делаю, что варю и варю эту чёртову кашу для Чуни.

А Чуня бегает вокруг и голосит:

— Вари, горшочек, вари!

Если я бы встретил сейчас ту старушку, которая мне подсунула адский горшок вместе с Чуней — добром бы это не кончилось. Для старушки. Ягод бы от меня она точно не дождалась.

Это я к чему?

А вот к чему.

Опять сварил очередную лохань гречки для Чуни.

Теперь Чуня лежит и сторожит её.

Не дай бог лохань убежит!

* * *

Я, как вы знаете, людей не люблю, но почему-то им всё время помогаю. Иду по этой слякоти и наледи. Вдруг передо мной падает толстая пожилая тётка. Я сразу подбегаю, начинаю ей помогать. Она плаксиво:

— Да что ж это такое! Тротуар не убирают.

Я сразу таким же плаксивым голосом:

— Да безобразие!

(Удивительно, как в природе работает мимикрия!)

Иду дальше. Сам поскользнулся, упал. Лежу. Та же тётка идёт мимо, не узнавая говорит негодующе: «Ишь, напился с утра!»

А я не пью!

Вот она, благодарность!

* * *

Продолжаю полевые исследования.

Иду второй километр. Парень на переходе спрашивает:

— Извините, зажигалка нет у вас?

Отвечаю:

— Зажигалка нет. Но зато песен есть у меня.

Механизм такого словесного кавардака понятен. Парню кажется, что вопрос «Зажигалка есть?» звучит грубо.

Поэтому переделывает на куртуазный.

Пойду дальше, буду держать вас в курсе.

Я уже несколько раз рассказывал, что меня преследуют музыканты под окнами. Так, в Париже это был трубач, идущий по улице Анри Барбюса, в Вене — аккордеонист, когда-то в летней Москве — скрипач, проходивший мимо.

Сейчас это было балалайка и свистулька.

Прямо на газоне под окнами. Причём за заборчиком.

Что они (две взрослые прилично одетые женщины и два ребёнка со школьными рюкзачками за спиной) делали в темноте, в рыхлом снегу, почему там играли «Светит месяц, светит ясный» — загадка.

Наверное, так собирается мой личный похоронный оркестр.

Разбил плошку.

Прекрасную терракотовую плошку.

Нёс выливать жижу, вылил, но она сама, плошка, уже пустая, выскользнула из рук, упала на пол в коридоре, разлетелась на сотню кусков.

Долго убирал, замывал пол, чтоб осколок не остался на полу и Чуня его — от усердия пыхтя — не слизала.

А вы что разбили?

Чужое сердце?

Чего ещё от вас ждать!

Разбиватели жизней!

* * *

Когда выныриваешь из глубокого, без всяких ненужных сновидений семичасового забытья — как будто из-под километрового слоя арктического льда — первая мысль: «Можно было бы и не просыпаться».

С другой стороны, никакого сожаления, что проснулся и снова жить, — не испытываешь.

Такая вот тонкая грань доброжелательного безразличия.

* * *

Вот Белла Ахмадулина однажды закончила своё вступительное слово к книге «Избранное» следующим: «Я жила на этом свете и старалась быть лучше».

По-моему, эту лучшее, что сказано на русском языке.

Я тоже.

* * *

Вы обратили внимание, как общепит любит сюсюкать?

«Селёдочка с луком» написано в меню.

Но только ты рассиропишься, так сразу во второй строчке «Картофель с грибами». Даже не картошка.

Типа не зарывайся. Всё, что было меж нами, — обман. Следующий!

* * *

Мне нравится история про Аполлона, который заманивает моряков, переправляя их с одного морского пути на другой, обернувшись дельфином, потом показывает уже построенный (!) там храм своего имени и предлагает им стать его жрецами.

Прям какая-то ловля сезонных рабочих.

Из дневника Жозефины Тауровны

Я расскажу вам сказку.

Жила-была Чуня. Она была холёсенькая-прехолёсенькая.

Настолько, что в неё влюбился Зевс. (Бог был такой, неправославный. Жалко, что священник и прихожане, ворвавшиеся на концерт «Серебряного дождя», не ворвались и на Олимп заодно! — то-то шороху бы навели!)

И похитил её обманом, обратившись в быка.

А вас никто не похитит.

Даже кабан!

Спите безмятежно.

* * *

За эту неделю я посмотрел фильм Германа «Трудно быть богом», Звягинцева «Левиафан» и даже пятнадцать минут канадского художественного фильма «Геронтофилия» (вам не понять, а для меня актуально!).

После чего я считаю, что мировому кинематографу я ровным счётом ничего не должен.

* * *

Опять сегодня помог людям.

Иду свои километры. Придумываю адский план, как всех утопить.

Вдруг два мужика останавливают, спрашивают:

— Скажите, дедушка, а Красносельская туда?

— Да, — отвечаю, — касатики! Туда. Но Сокольники вам ближе. Вон туды!

И палкой-копалкой в нужную сторону показываю.

Нет чтоб отправить их в лес! Пусть они там замёрзнут!

Моя доброта меня погубит.

* * *

Иду, слышу крики: «Стой, сука. Стой!»

Думал, мне.

Оказалось, собаке.

Огромный пёс (выше дога) выскакивает из подворотни с волочащимся брезентовым поводком.

За ним бежит дядька.

Успел наступить на поводок, стукнул пса по жопе.

Так пёс оскалился, рыкнул, дядька даже ручонки поджал.

С ума сойти.

Не может остановить свою собаку приказом.

Она смеет на него огрызаться.

Завёл огромного пса.

Неуверенный фаллоцентризм, не иначе.

* * *

Вчера, собравшись спать, я несколько раз уже начинал проваливаться в небытие, но каждый раз меня оттуда выстукивал звук. Как будто кто-то стучал звенящей палочкой по стеклу.

Наученный горьким опытом, я сперва подумал, что это опять меня заливают соседи. Тонкой струйкой.

И даже несколько раз вставал и шарил рукой возле окна.

Но всё было сухо.

Потом я подумал, что это ко мне лезет Фредди Крюгер через балкон. (Да, у меня не все дома. Как будто это вас удивляет!) И так лязгают о чугунную решётку балкона его стальные когти. Крюгер лез осторожно (чтобы не разбудить), сначала он ставил один палец, потом цеплялся другим и замирал, прислушиваясь. Этим и объяснялся нежный звук.

И я опять несколько раз привставал с постели и вглядывался в ночную тьму за балконной дверью.

Но даже Фредди Крюгер ко мне не лез.

И тогда я понял.

Это пришёл мороз и ветки дуба за моим окном схватились льдом. Ветка постукивала по кирпичам и в стекло из-за лёгкого движения ветра — и звук был нежен, ритмичен и утомителен. Как вообще бывает утомительна безучастная к тебе чужая нежность.

И тогда я понял, что это Снежная Королева.

После чего, изнурённый своими познаниями