Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

И пока шёл дальше — вспомнил. Когда я только завёл Чуню, я много читал в интернете про воспитание собак.

«Никогда не бейте собаку рукой! — писали они. — Она перестанет вам доверять. Только газетой! Газета бьёт не больно, но зато шуршит и собаке страшно!»

Чем я только сегодня ни бил Чуню в приёмной ветлечебницы! Только что башмаком. Как Хрущёв.

Но её не останавливало.

Всех облаяла.

Даже врача.

Совершенно бесстрашная собачка. Как Шварценеггер.

Но зато, когда мы вышли, пописали и побежали обратно, навстречу нам выбежал огромный пёс с соседом на поводке. Что заставляет кобеля прыгать на мою суку, мне непонятно! Видимо, Чуня что-то такое ему кричит на своём собачьем языке, что даже кобель не выдерживает.

У меня в руках газета, как вы помните.

Я замахнулся. Кобель и притих.

А Чуня до сих пор прыгает.

Что ни говорите, сука завсегда мужика лучше!

* * *

У Чуни появилась новая придурь.

Нет, она не перестала пить мочу.

Зато начала есть мыло.

Господи, за что мне это всё?

* * *

Продолжаем обманывать народ.

Вывел Чуню на прогулку. Там хорошо! Лужи кругом, темнота.

Быстро пописали, бежим обратно.

Как назло, в подъезд входит парень. Я собачку-то свою придерживаю, жду, когда он в дверь войдёт. Вошёл. Я сосчитал до десяти, тоже бегу к подъезду, собачку волоку.

Поднимаемся на первую площадку, слышу — лифт закрывается. Обрадовался.

А парень дверь остановил, говорит:

— Вас подождать?

Старость уважает!

— Не стоит, — говорю.

Бежим по лестнице. Чуня кусает каждую ступеньку. От злобы.

На третьем этаже лифт останавливается, и мы тут в аккурат уже.

— О, какой милый щеночек! — говорит парень.

Тут-то Чуня и открыла рот.

Из дневника Жозефины Тауровны

Старый толстый дурак пишет какую-то хрень в компьютере (ну о чём он может писать? о жирафе?).

Я лежу у него на коленях.

Под пледом.

Время от времени он склоняется надо мной, поднимает плед и мою голову (это удобно, я не тяжелее пледа), целует меня и говорит, пришепётывая: «Это кто такая муся? Нет, это кто тут такая муся?»

Я уже задолбалась ему отвечать: ЭТО Я! Я! Я — такая муся! Старый дурак!

Ну ничего! Ляжет спать — пойду опять блевать на пол.

Пусть побегает.

* * *

Ходил в сторону Преображенки, видел булочную «БонПан».

Она была в здании на самой набережной. Я туда ходил покупать хлеб. А иногда эклеры.

С ней многое связано. Одно расставание, одна надежда. Когда я вижу её, всегда царапает сердце.

Теперь стоит закрытая.

Я подошёл вплотную к стеклу — там запустение. Всё сломано, белая пыль, прилавки вывезены, можно наконец посмотреть, что же было за бывшим стеллажом. Но смотреть там не на что. Как и следовала ожидать — голая стена. Только над входом прежняя вывеска.

Но зачем любовь моя пережила тебя? — написала Нина Чавчавадзе на могиле мужа.

Вот у меня тот же вопрос.

* * *

Я люблю спать без снов.

И вот сейчас, выныривая из-под толстого льда сна без сновидений, понял, что распугал ночью стайку каких-то яркохвостых рыбок. И значит, сны всё-таки были.

Кругом обман.

* * *

Друзья мои. У меня сегодня был такой наплыв идиотов (не вас, вы же мои симпомпулечки!), что у меня предложение: давайте поиграем с вами в «Поле Чудес»?

Слово из восьми букв.

На «Л» начинается на «Ь» кончается.

Это глагол.

Ваша версия?

* * *

Нет, всё бесполезно.

Как в одну ночь тебе могут подарить десять часов блаженного смертного сна, а на следующий день выплюнуть двухчасовую подачку? Это несправедливо.

Мироздание безжалостно и бесстыже.

Из дневника Жозефины Тауровны

Сегодня я обосралась. Но не так, как вы подумали.

Вывел меня старый толстый дурак на вечернюю прогулку, часов так в девять.

Бегу я, хвостиком, значит, машу. Хорошенькая такая.

Тут гляжу — через улицу: собака.

Большая.

На длинных ногах. А морда — как у бульдога. С поводком через грудь (чтоб легче хозяйке держать). И слюна — капает.

Прям действительно капает.

Кап-кап.

Старый толстый дурак испужался, к груди «Лёгкие миры» прижал, говорит: «Свят-свят-свят».

Но я даже не пикнула.

Типа не вижу. Не замечаю.

Но собака ещё долго стояла и смотрела нам вслед.

Долго смотрела.

А я молчу.

Она смотрит, а я молчу.

Вкопалась, значит, собака, а я молчу.

Вот, собственно, и всё.

А вы говорите — культура поведения.

В гробу я видала эту культуру.

Вместе с этой собачкой.

* * *

Проснулся утром, заглянул в личные сообщения, там их два.

Одно женское: «Мне бы тебя целовать». Второе мужское: «Димка, ты прекрасен».

Как вам нравится это «Димка»?

Мне очень!

Никакого воображаемого друга заводить не надо.

* * *

Чуня говорит:

— Передайте этим лузерам, чтоб теперь они называли меня «княжной»! Ну или «барышней».

— Чуня! — говорю. — Ты хотела сказать «юзерам»?

— Ну и этим тоже передайте, — соглашается Чуня.

Извините её!

Она у меня с придурью.

* * *

Прошёл всего 8500, потому что после записи меня дома ждала собачка, которая только с утра сходила на лоток, ибо я проспал и вылетел из дома, как ангел смерти, собравшись за пять минут.

В который раз был удивлён, что корм, наваленный Чуне перед тем как я выбежал, был не до конца доеден.

Первое, что она сделала, поприветствовав меня, это побежала его доедать.

То есть у собачки с моим уходом отключаются все процессы.

Она даже не ест.

Сирота!

* * *

Я знаю, чего вы ждёте.

Вечернего откровения.

Вот оно.

Как вы помните, недавно я ходил в кино.

Поднимаюсь по эскалатору (экскаватору, как вы говорите), и стало мне душно. Рванул я по русской привычке на себе шарф, и вдруг что-то полетело вниз. Звеня и подпрыгивая.

— Пуговица! — промелькнуло в моей голове.

Пуговица стукнулась о ступень, потом о вторую. Потом — смотрю я — пропала.

Внизу ехавший незнакомый молодой человек делает такое движение руками. Дескать, не судьба.

Я ему помахал рукой. Типа селяви.

А сам смирился. Теперь хожу с раскрытым пузом. Декорирую шарфом.

Все говорят:

— Ах, какой у вас шарфик! Какой вы элегантный!

А не будешь же всем объяснять, что это от убытка. От унижения.

Но ничего — и тут смирился.

Но пуговицы объявили мне войну.

Сегодня прихожу после подписания договора домой, снимаю курточку и вдруг что-то опять стукнуло об пол. Смотрю — она, родимая! Очередная.

Я всё ощупал, осмотрел и глазам своим не верю. Всё на месте. Ни одной оторванной (кроме той, что