Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

Ржавой селёдкой не кормит.

Воду дают.

За коммунальные услуги платите.

Поспокойнее как-нибудь надо быть!

Так и запишите.

Кстати, с вас двадцать баксов.

За совет.

* * *

Ещё о ветре.

Вывел Чуню на короткий вечерний попис.

Первый раз в жизни видел летающую собачку. Недалеко и недолго, но летающую.

Рождённый бегать летать всё-таки может!

* * *

Чуня хорошего отношения не понимает.

Скажешь ей:

— Чунечка, иди ложись! — не слышит. Гаркнешь:

— Иди на место, гадина такая! — сразу бежит.

Вот так и сейчас.

Вышли на прогулку, а у нас соседи уже второй месяц новые живут. Издеваются.

На площадке сперва этажерку поставили. Стеллаж такой. Где обувь в открытом доступе хранят. Цветы один раз там лежали. Которые я спереть хотел. Вазочка, хуязочка. Вообще — неприятная такая буржуазность, знаете ли!

Но наш дом — ого-го какой дом.

Сейчас, как я сказал, вышли мы с Чуней. А этажерки-то и нет.

Видно, другие уже соседи в ЖЭК стукнули.

Порадовался я за новосёлов, но гляжу, а на их недобитом половичке мужская обувь выставлена. Как в гостинице.

Чуня аж поперхнулась. Мало им, что ли, в квартире места? В общественном месте обувь свою оставлять!

Я собаку придерживаю, но чую, сейчас её кондратия хватит. От чувства классовой несправедливости.

Тут Чуня и говорит:

— А давайте туда им насрём? Чай, не в Европе!

Еле уволок.

А ведь могли и насрать.

* * *

Отвлёкся на интернет, на вас, на вашу лесть и поношения, опомнился — хватился собаки: нет.

Я на тёмный уже балкон. Нет.

Я в коридор. Ко второй полёжке. Нет.

Я смотрю на кровать. Пусто. Один плоский плед сложен стопочкой.

— Бля! — думаю я. — Упустил собачонку! Вывалилась сквозь прутья, летела молча. Ударилась оземь. Превратилась в сизого голубя, улетела к ебени матери.

В отчаянии похлопал по плоскому пледу — там!

Лежит, плоская, спит, никого не трогает.

Сама завернулась, сама и спит.

Кашу не доела.

Сирота.

У Беллы Ахмадулиной есть такой стишок. Про мужчин и женщин, правда. Про детей… Но можно и про пёсика.

Завидна мне извечная привычка

быть женщиной и мужнею женою,

но уж таков присмотр небес за мною,

что ничего из этого не вышло.

Храни меня, прищур неумолимый,

в сохранности от всех благополучий,

но обойди твоей опекой жгучей

двух девочек, замаранных малиной.

Ещё смеются, рыщут в листьях ягод

и вдруг, как я, глядят с такой же грустью.

Как все, хотела — и поила грудью,

хотела — мёдом, а вспоила — ядом.

Непоправима и невероятна

в их лицах мета нашего единства.

Уж коль ворона белой уродится,

не дай ей бог, чтоб были воронята.

Белеть — нелепо, а чернеть — не ново,

чернеть — недолго, а белеть — безбрежно.

Всё более я пред людьми безгрешна,

всё более я пред детьми виновна.

Чуня, прости меня!

* * *

Вышли мы тут с Чуней вечером во двор, поссали там от души, бежим обратно, а нам навстречу — здоровый мужик с двумя кляксами на поводках.

Одна клякса — йорк, другой, на тонких ножках, — вообще без названия…

На узкой мы встретились дорожке.

Они оба ростом с Чуню, один даже побольше. Да не тут-то было.

Напряглись поводки, Чуня рванула в бой.

— Тяф-тяф! — тоненько взвизгнул один.

— Вяф-вяф! — запричитал второй.

— ГАВ-ГАВ! — открыла рот Чуня, и поводок чуть не лопнул.

В общем, победа была за нами.

Ибо таксы, как известно, лают низко. Как овчарки. Даже маленькие.

А летают быстро.

Теперь (представляю) лежат эти два собачки у себя дома на пуховых подушках, на подвёрнутых тонких ножках, в психотравме.

Перешёптываются.

— Что это было, Жоржик?

— Не знаю, Лизонька! Но больше туда не пойдём!

— Точно!

— Лучше будем свои рассказики старушечьи в фейсбук писать и лайки поклонников собирать!

— И в туалете фотографироваться!

— А всех неугодных банить!

— И то правильно!

А Чуня лежит на кровати вниз головой и пускает слюну. Тонкой струйкой.

ВОИТЕЛЬНИЦА!

* * *

Кстати, о школе.

Улица под моими окнами ещё спит. Вялая, в солнце и в пустом асфальте.

Через несколько дней меня разбудят в восемь часов с копейками гудки машин, злой я выйду на балкон и увижу, что вся мостовая с боков запружена припаркованными машинами. И дети, дети с букетами.

Это родители привезли своих первоклассников на первый урок.

И солнце уже будет слепить от лакированных крыш.

— Ужо вам! Мерзкие дети! — погрожу я сверху клюкой. — Знание — зло. Меньше знаешь — крепче спишь! Орешек знанья твёрд, зубы себе не обломайте! Лучше идите в ПТУ!

Но дети не услышат меня. Мало ли какой ворон там каркает.

И побегут в школу.

А потом выйдут оттуда, побледневшие, умудрённые новой печалью.

И тогда их уже сверху облает Чуня.

Хе-хе.

* * *

Лечу собаку.

— А Вы знаете? Я была космонавтом! Когда деревья были большие.

— Чунечка, тебе все деревья большие. Не дёргайся.

(Закапываю)

— Иногда я думаю, что могла бы быть учёным, — задумчиво говорит Чуня. — Что-то там изобретать… И чтоб все в меня влюблялись!

(Закапываю)

— И когда я была космонавтом, я Вас с Луны не видела! — выкладывает Чуня последний козырь.

— Чуня, я просто был меньше дерева, — успокаиваю я её.

— Я так и думала! — говорит Чуня и идёт чертить географические карты.

Это её страсть.

Сегодня у меня был в личных сообщениях наплыв психов.

Некоторых пришлось забанить.

Одна сумасшедшая написала следующее: «вам бы не хотелось уткньося носгом в милую женскую грудь и всё звбыть..»

Пришлось ей ответить: «В вашу? Нет».

Чуня прослушала мои восклицания и сказала со знанием дела: «Маниакальная стадия!»

Ну, ей видней.

А у вас сегодня какая стадия была?

Депрессивная?

Рассказ

Когда я был у друзей на даче и мне надо было подняться на второй этаж, где я, собственно, и жил, — я отдавал Чуню в руки Ивана Мусинского (а он такой толстый большой мужик, да-да, ещё толще меня, хоть такого и не бывает) и говорил:

— Подержи, Ваня, я скоро вернусь.

Но не успевал я приложиться наверху к спрятанной в закромах рюмочке, как уже слышал быстрый наглый топоток, звук нестриженых когтей по стремительной лестнице, и через мгновение в комнату вбегала Жозефина Тауровна с радостным хвостиком и завёрнутым на бегу ухом.

За что и получала поджопник.

— Ну я же просил тебя, Ваня, — говорил я потом внизу. — Неужели так трудно удержать собаку?

— Да её невозможно удержать! Она молча начинает извиваться, выгибаться, вырываться и юлить! — отвечал расстроенный