Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

То есть ещё и дуб болен, подумал я.

(Как будто мне мало собачки, вас и самого себя.)

* * *

Жила-была над нами соседка. Ещё в первой квартире. В соседнем подъезде.

Звали её, скажем, Инна Михайловна. Уже тогда немолодая. Далеко.

И был у неё пудель. И пудель этот был вершиной айсберга, как вы скоро поймёте.

Осыпался год за годом вишнёвый цвет, летел тополиный пух в окна, забивался в углы.

— Здравствуйте, Инна Михайловна, — говорил я, выходя из подъезда.

— Здравствуй, ребёнок! — отвечала Инна Михайловна.

И пудель прыгал мне на ногу.

Потом пудель сдох. Потом и Инна Михайловна умерла.

Прошло много лет.

И вот я выхожу сегодня из подъезда — уже своего, взрослого, тоже, скажем, не первой свежести — и вдруг меня окликает незнакомая женщина.

— Дмитрий! — говорит. — От Инны Михайловны осталась радиола. Не хотите себе её взять?

Это было как сон. Голос из прошлого. Скрипучий перешип радиостанций, шуршание иглы по пластинке. Радиола, прослужившая Инне, скажем, Михайловне лет десять, прождавшая в тишине посмертной квартиры ещё столько же, а теперь — в 2015-м — настигшая и меня.

Так и увидел. Июнь. Пух в окно. Рядом прыгает призрачный пудель. И я сижу — слушаю радиолу.

Вот только радиолы мне ещё не хватало для полного счастья.

* * *

Повёл Чуню на вечерний попис.

Открыл дверь из квартиры, а там тьма. Ни одна сволочь не включила внизу свет.

Дверь квартиры хлопнула, и тьма объяла нас со всех сторон.

— Надо идти! — говорю я Чуне.

— Я не пойду! — сказала Чуня. — Я ничего не вижу.

— Будем считать, что это репетиция смерти! — прошептал я.

— Бля, — сказала Чуня. — Опять?

И мы двинулись вниз.

Тьма — глаз выколи. Непонятно, где кончается последняя ступенька лестницы и начинается ровная площадка между этажами.

Держась за поручень и медленно передвигая ноги, я вспоминал страшилки своего детства. Про то, как один мальчик (нехороший мальчик) вставлял в перила лестницы бритву. И когда другой мальчик (хороший), весело перепрыгивая ступеньки, бежал стремглав вниз к свободе и играм на свежем воздухе, скользя рукой по перилам, происходило злодейство: хрясь, вжик, ладонь напополам, кровь, крик, травмпункт, а не свежий тебе воздух с песочницей.

— Никогда так не бегай! — говорил мне папа. — Не скользи ладонью по поручню.

Плохой мальчик вырос, но свои злодейские замашки не бросил.

Этого-то выросшего плохого мальчика (почему-то я представлял, что его зовут Юрик) я и вспоминал, бредя, как Орфей во мраке ада, крепко вцепившись за перилу. Со своей Эвридикой, которая тоненько выла от ужаса.

На площадке третьего этажа мы немного передохнули.

— Может, я тут поссу? — предложила Чуня.

Но это был не вариант.

Несколько раз я жал в темноте кнопку лифта, чтоб загудев и начав движение, он дал хоть какой-то лучик надежды. Надо сказать, лучик надежды был очень рассеянный и тусклый. Но мы не сдавались.

Спустя ещё несколько площадок, объятых тьмой, я увидел свет в конце туннеля. Это был первый этаж. Там я щёлкнул выключателем, новогоднее электричество залило верхние этажи, из входной двери показались радостные возбуждённые грядущим воскресным вечером соседи.

Жизнь переливалась искусственным светом, и всё казалось поправимым.

Во дворе Чуня, отдуваясь, написала большую лужу.

Вернувшись в подъезд, я вызвал лифт.

— Почему вам даже не пришла в голову идея вызвать лифт тогда? — спросила Чуня.

И я не нашёлся, что ей ответить.

* * *

Лежим с Чуней, осоловевшие от жары.

Вдруг слышим цокот копыт за окном. Опять та лошадь.

— Побежишь лаять? — спрашиваю я у Чуни.

— Да пошла она! — говорит Чуня. — А Вы? Побежите фотографировать?

— Не побегу, — печально отвечаю я.

— Ну и правильно! — замечает Чуня. — Что нам бегать? Чай, не дети. Давайте я лучше Вам на грудь лягу. Чтоб, значит, попрохладней было.

* * *

Мне тут на днях сказали, что фейсбук устроен так, что через два года после бана все забаненные отпускаются на свободу.

Что это значит?

Что «все жизни, все жизни, свершив свой печальный круг» не угаснут?

И я опять увижу в комментариях всех идиотов, всех ботов, всех дур с неустроенной личной судьбой, всех буйнопомешанных неудачников с белым билетом, всех патриотичных либералов и либеральных патриотов, которых забанил?

И они опять придут потрясать своими ручонками?

Вот он, Страшный Суд!

Одно утешает.

Что и меня разбанят.

И вот я приду тогда, обновлённый, в комментарии к Юрию Владимировичу и скажу: «Здравствуй, носяркин! Это я!»

И это греет.

* * *

Закапываю с утра Чуне очередные лекарства в глаза.

Говорю:

— А дай мне первый глазик! А дай мне второй глазик.

Чуня говорит:

— А можно не сюсюкать? Не люблю!

Очень суровая собачка. Родом из Сибири.

Из дневника Жозефины Тауровны

В принципе, я понимаю, почему я могу обзывать вас неудачниками, говорить с вами на «ты», обрывать беседу, гадить вам в душу.

Потому что я холёсенькая.

Но дело в том, что сегодня у нас красили во дворе бордюры. Белой краской.

И я на все эти бордюры попрыгала. И даже повалялась там.

Поэтому я теперь не только холесенькая, но ещё и в полосочку.

* * *

Помните, меня залили?

Так вот.

Приходит мой сосед сверху. Говорит:

— Я всё компенсирую.

Я говорю:

— Ах, не надо!

Он говорит:

— Даже не берите в голову.

Я говорю:

— Ах, это вы не берите! Всё отлично!

В общем, все вели себя как люди.

Догадайтесь, кто был исключением?

ДА.

Чуня.

Она орала так, что я думал, что сейчас другие соседи вызовут милицию.

* * *

Меня разрывают жалость и презрение к людям.

Помните, я рассказывал про то, что нижний магазин переделывают в пивную?

Так вот — спустился я за селёдкой. (Уже унижение.)

А там перед входом реклама-раскладушка стоит.

Написано «Паб открыт».

Паб!

Я прохожу вниз, там одно отделение — магазин для нищих (то есть меня), второе — видимо, паб. Отделён клеёнкой.

Хозяин говорит:

— Заходите в зал. Мы открылись. Пивко, то да сё.

И клеёнку отводит. Чтоб то да сё показать. А там стоячие столики, духота и пустота.

— Я пью пиво только дома, — говорю и ресницы опустил. Ресницы тут и посыпались. От старости.

Прошёл я к стеллажам, а там только одна банка селёдки.

Вообще. И больше никакой.

Так началось моё лето.

* * *

Собираемся с Чуней на плановое усыпление.

В шестой раз. К офтальмологу.

— Хоть поору там! От души! — говорит Чуня.

— Точно, — говорю. — А я об этом напишу в фейсбуке, и тут на двенадцатом комментарии придёт какой-нибудь идиот и напишет, что это ты почувствовала приближение смерти.

— Ага! —