Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

Ин зис!

Из дневника Жозефины Тауровны

У меня есть скверная привычка. Выскакивая на поводке за дверь, я сразу лаю.

Но там никого нет.

Я лаю на пустоту.

В углу даже ничей бесхозный баул не стоит.

Но для меня это принципиально.

Старый толстый дурак тоже лает на пустоту.

Вот, например, сейчас.

Прочитал несколько материалов про баррель, шмаррель, курс рубля. Прижух. Говорит:

— Чуня! На какие шиши я буду тебя кормить и лечить?

— Ну придумаете что-нибудь! — говорю я.

* * *

Вообще, Чунин ум меня поражает. Я всего лишь кладу в сумку графики её лекарств, получаю смс, что моя приятельница, которая помогает Чуню возить к врачу, уже подъехала, надеваю на собаку ошейник с поводком, вывожу её на улицу.

Иду обычным нашим маршрутом и вдруг замечаю, что Чуня смотрит в сторону проезжей части и как-то выше, чем требуется.

И тут меня озаряет: она выглядывает машину.

Но как она догадалась?

Зато в машине ум уходит и возвращается дурной характер и мстительность.

Чуня говорит:

— Ох, накрутит вам хвоста Вера Владимировна, ох, накрутит.

— За что же, Чунечка? — спрашиваю я испуганно.

— За то, что плохо обо мне заботитесь! — говорит Чуня.

И я не знаю, что ей возразить.

* * *

Вот сейчас прочёл, что собаки не понимают слов, а только интонацию. И хочу сказать: неправда.

Проходил пять минут назад мимо Чуни, которая что-то делала непозволительное. Сказал ей совершенно «белым» голосом, без интонации, почти себе под нос: «Чуня, если ты сию минуту это не прекратишь, то получишь по жопе».

Так Чуня не только прекратила делать, но и под трубу убежала.

А ведь сложноподчинённое предложение с придаточным условием для собачки, согласитесь, конструкция всё-таки достаточно сложная.

* * *

Забыл рассказать.

Тут на днях встречался с одним человеком.

Он приехал из Канады, давно просил меня о встрече. Вот я и снизошёл.

Думаю, пусть потом всю жизнь об этом вспоминает. Своим детям рассказывает. Как он со звездой встретился.

Пришёл.

Зашли мы в «Николай» (это пироговая, кто не знает). Там подходишь к стойке, заказываешь, сам берёшь и потом за столик садишься.

Он сказал: «Мне вот этот пирог!» и за столик бежит.

— Алё! — говорю ему я. — Вы пирог не забрали!

Он пирог взял, говорит: «Ах, совок не истребим».

Я говорю:

— У вас эмигрантский комплекс. Тут как в «Старбаксе». Каждый забирает сам. Это такая идея. Причём тут совок?

Он улыбается так снисходительно. Типа, всё ясно. «Патриот нашёлся!» И главное, прав. Не люблю я, когда Родину так просто, ни за что, ругают.

Ну ладно, думаю. Собственно, не за этим пришли. Главное — что он детям потом будет рассказывать. Обо мне.

Смирил гордость патриотическую, сел, ему царственным жестом на соседний стульчик показываю — дескать, садитесь, Россия большая, всех кормит!

Он садится. Пирог клюёт, как больная птица. Потом отрывается от него и говорит:

— О чём вы хотите меня спросить? Что вам про меня интересно?

И тут моя челюсть упала на стол.

* * *

Читаю Докинза.

«Шимпанзе решает проблемы секса, используя власть; бонобо решает проблемы власти, используя секс».

Только хотел вас спросить, кто вам ближе, шимпанзе или бонобо, как вспомнил, что вы вообще уже секс не используете.

Извинити.

* * *

Кстати, о Толстом.

На его диких детских рассказах меня учили читать.

— Дима! — говорил папа. — Ну-ка неси книгу!

Я начинал рыдать прямо у шкафа.

Открывал тёмные от времени дверцы, доставал детгизовскую книжку. «Рассказы для детей. Лев Толстой». И рыдал.

Но папу это не смягчало.

— Идиот! — шипел он. — Явно тебя в роддоме подменили.

Я не знаю. Может, и подменили (я всегда мечтал, что я случайно потерянный в камышах принц), но этот ад я не забуду никогда.

Не прощу тебе, Лев Николаевич!

Ни единой сливовой косточки.

* * *

Вот это, я понимаю, таксочка!

И жирная (я-то свою не кормлю, это общеизвестно), и спокойная, и с глазками у неё, наверное, всё в порядке, и идёт рядом. С ослабленным поводком.

Я у Чуни никогда не видел, когда мы идём, ослабленного поводка. Всегда до упора.

Всегда впереди.

Ну если только поссать остановится. Или убить кого-то.

Из дневника Жозефины Тауровны

Мой вам совет.

Не заводите себе старого толстого дурака! Себе в убыток.

Вышли мы сегодня в сумерках поссать.

Так я бегу сзади него (он даже не смотрит), и только я решила какое-то лежащее без присмотра говно съесть, он сразу карабином на рулетке поводка «клац!» — и всё.

Зафиксировал.

Как он догадался?

Загадка.

В общем, сижу одна, без говна, полная разочарований.

Самое обидное, что даже не оглянулся!

* * *

Мне скоро поставят памятник.

«Смирение» будет называться.

Напишешь пост в фейсбук. Про то, что варишь Чуне кашу. Сразу придут люди.

«Почему варите, а не замачиваете с ночи?», «Почему кашу, а не макароны?», «Вы уверены, что варите хорошую?», «А вот моя мама кашу варит не так!»

Я так и вижу этот памятник.

Мужская фигура, из белого мрамора, метр на метр.

В руках — котелок.

На постаменте — комментарии.

Между тем — каша сварилась.

Вы были правы. Так себе.

* * *

Давным-давно, когда мне ещё было лет восемнадцать, мы ходили с моей мачехой в ЦДЛ. Был такой ресторан в Доме Литератора.

И вот, когда мама в этом ресторане напивалась и, важно шествуя в туалет (я тоже шёл рядом, только в другой), останавливалась у некоторых столиков, то говорила, со значением, из чисто хулиганских побуждений: «Как хороши, как свежи были розы!»

Потом нас из ресторана выводили.

Иногда мне кажется, что я вернулся в свою молодость.

И теперь, проходя мимо ваших столиков и слегка качаясь, говорю вам именно этот текст.

— Как хороши, как свежи были розы!

Но меня почему-то никто не выводит.

Обидно.

* * *

Кругом психи. (А не только тут.)

Увидел старого знакомого, влюблённый домик.

Сфотографировал его, вдруг вижу проход мимо него, пошёл. Огибаю домик, а с заднего торца стоит человек и молится. Реально. Осеняет себя крёстным знамением и кланяется. На дом.

Господи, куда бечь?

* * *

Я людей ненавижу и на месте стоять не могу. Поэтому и на метро не езжу.

А тут пришлось мне заказное письмо получать.

Прибежал на почту.

— Тут? — спрашиваю?

«Нет, в торце».

Бегу в торец.

Тут? — спрашиваю.

Нет, средний подъезд.

Прибежал. Передо мной только один мужик.

Повезло, думаю.

А он тётке в окошечке и говорит:

— А вот на это письмо сколько марок?

Она:

— Надо взвесить.