Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

— Хорошо вы опухли. Ничего не скажешь. Будет что сегодня на лекции народу показать!

И ведь не возразишь.

* * *

Пошёл есть огурец с котлетой на кухню, вдруг услышал стук капель. Подумал, что опять меня заливают соседи. Оказалось, дождь за окном.

Пошёл, поев огурец и котлету, в комнату через коридор, услышал через туалет (сегодня такая тема, извините) детский голос.

— У — у! — говорит звонко ребёнок, видимо, сидя на толчке и болтая ногами. Опять же у соседей.

Вот такие вот голоса.

А у вас какие?

Как у Жанны д'Арк?

* * *

Делать откосы приехали с утра.

Я не ожидал.

Выхожу такой. На глазах — огурцы, для свежести. На лбу — компресс (ночи чреваты сюрпризами).

Мой товарищ Ваня и его друг втаскивают мешки, инструменты, ещё что-то непонятное. Собака лает, я морщусь, огурцы на веках придерживаю.

Ваня говорит:

— Чёрт, мы забыли купить ведро. Для раствора. У тебя есть ведро?

Я говорю:

— Ну возьмите вот это, в котором цветы. Цветы выбросьте, а ведро возьмите.

И на вазу показываю.

Ваня говорит:

— А я и забыл, какое ты бессмысленное существо.

И в этот момент мои огурцы падают.

* * *

Везу Чуню усыплять. К Вере Владимировне. Офтальмологу.

Я её панически боюсь, поэтому приоделся.

И Чуню приодел. Бантик повязал.

Правда, она его в машине сорвала.

— Пусть меня полюбят чёрненькой! — говорит.

* * *

Разговаривал сегодня с человеком, который меня хочет пригласить куда-то читать. По скайпу.

— Мне, — говорю, — в мои сорок семь лет уже трудно ездить. Вам это должно быть понятно. Вам же уже шестьдесят.

Он (с возмущением):

— Мы ровесники!

Я:

— Ну, я округлил!

* Кажется, я никуда не еду.

* * *

Сейчас я окончательно ухожу спать.

Но не могу не заметить. Где бы Чуня ни лежала — на кровати, у себя в полёжке у кровати — когда я иду в душ, выйдя оттуда, я всегда нахожу Чуню, ждущую меня у двери.

Что это?

Материнский инстинкт, стадное рабское чувство, неверие в меня, вера в меня, убеждение, что я без неё пропаду?

Просто тупое желание быть рядом?

Надежда, что я никогда не выйду, и она сможет взломать холодильник?

Но меня это всегда очень трогает.

Любовь вообще — дурочка.

* * *

Сегодня Чуня не лаяла под одеялом.

Просто стала себе лапку вылизывать.

Лежит у меня под боком и вылизывает.

И головой своей маленькой, прелестной, бархатной швырк-швырк мне по печени.

А она у меня и так нездоровая.

В общем, проснулся я опять недоспав.

Хорошая у меня собачка! Неугомонная.

* * *

Вышел из дома.

Иду.

Навстречу мать с ребёнком.

Он идёт, сшибая палкой листья на асфальте.

Говорит:

— Дай мне последний шанс.

Она:

— Нет.

Он (нараспев):

— Пос-лед-ний.

Хороший мальчик. Прям как я.

* * *

Пришёл домой, Чуня прыгает, говорит:

— Вы обратили внимание, что я не написала на пол в коридоре?

Я говорю:

— Чуня, ты половозрелая, пожилая сука. У тебя есть лоток. За четыре часа до моего прихода я тебя выгулял. Почему я должен гордиться тем, что ты не нассала на пол?

Чуня обиделась, ушла в полёжку.

Теперь сидим, не разговариваем.

Настоящая женщина!

* * *

Однажды один дурак решил, что Чуня очень любит плавать. Наполнил ванну и туда её запустил. Что было с Чуней — не передать. Она истошно задвигала лапками и закричала.

Я выхватил её из ванны, закутал в одеяло и прижал к себе. Она сильно дрожала.

Вопрос.

Что будет делать Чуня, если я сейчас наполню ванну, сам туда лягу (все 160 килограмм) и возьму её к себе?

* * *

Запричитала во сне Чуня, я сказал ей «тихо, тихо», и вот результат: она спит, а я нет.

А я так рассчитывал проснуться в десять.

* * *

Закапал Чуне последнюю порцию лекарств.

— Вы меня усыпите? — говорит она сквозь сон.

— Усыплю-усыплю, — отвечаю я. — Спи-спи.

* * *

Чуня всё-таки дура.

Вернулся со своих предварительных километров, разбитый, всё болит, шарф снял, бросил, прошёл, не раздеваясь, на кухню, взял шприц для закапывания в глаза (тот, щипучий, который Чуня ненавидит), прошёл в комнату, сел на кровать, без сил. Чуня радуется, бегает вокруг, на кровать со всей дури карабкается, хвостиком машет, пыхтит.

Вскарабкалась — а тут я.

Со шприцом.

* * *

Давным-давно, когда вы все ещё были молодыми и маленькими, я, собираясь в дальнюю поездку, чтобы не травмировать Чуню, выставил провожающего с чемоданом за дверь (Чуня не доверяет моим чемоданам), а сам сделал вид, что остаюсь, сел на диван, демонстрируя этим Чуне, что опасность миновала и что я никуда не еду.

Через минуту в тёмном коридоре я стал спешно надевать чёрные ботинки (у меня там стояло две пары: зимние и осенние), путаясь в шнурках и глухо ругаясь.

Чуня лежала под пледом и сверлила меня взглядом.

Сказав: «Жди меня! Скоро вернусь!», я закрыл за собой дверь, услышал вой собаки и через пять часов был в Париже.

На третий день после прилёта — на Коровьем острове, устав ходить по чужой, на непонятном языке говорящей стороне, — я сел на скамейку у каменной стены, бросил взгляд на свою обувь и увидел, что уехал в разных ботинках.

Когда нам придётся умирать, мы попытаемся обмануть наших близких, наденем разные ботинки, улетим чёрт знает куда, сядем на лавочку и тупо уставимся на воду реки. К нам подойдёт человек, и мы, повинуясь странному порыву, зачем-то пожалуемся ему:

— Я тогда случайно надел на ноги разные ботинки.

— Это неважно, — ответит Харон.

А из его лодки навстречу нам выбежит виляющая всем позвоночником от радостного перевозбуждения наша собака.

* * *

На прощание.

Всё-таки культура пошла в массы.

Я сегодня читал только Заболоцкого. Хотя надо было читать стих кого-то из обэриутов и один — свой.

Когда я прочёл только Заболоцкого, ведущий сказал:

— А ваше?

— Двадцать баксов! — ответил я и сел на место.

Зал засмеялся.

Ничто не проходит бесследно.

Свой след я оставил!

* * *

На Чуню с утра сошла непонятная мечта: не стала писать в лоток. То есть заходит и стоит там. Как пень.

Я уж её и лестью, и дубьём — всё напрасно.

— Ладно, — говорю. — Выходи из туалета.

Она выходит, халёсенькая такая, хвостиком повиляла, сразу присела и нассала лужу в коридоре.

Я говорю:

— Чуня?! Это