Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

что осталось только несколько минут) —

ну живут — и слава богу, что живут.

А собака уже тает и тает.

…Мне тут снилось однажды: далёкий израильский дом,

(всего-то пять дней мы и были с тобою вдвоём),

ты мне всё говорил: ты же тёмный, как кошкины сны,

потеряешься в городе этом, найдёт полицейский, а ты только «мяу» да «ы-ы».

Даже улицы, где ты прописан, ты не знал и, уверен, не знаешь.

А ну отвечай — ведь не знаешь?

И я отвечаю: — Не знаю.

…но зато я узнал, сколько было в нас волчьей любви…

Пять уж лет как проснулся,

а я только «мяу» да «ы-ы».

А ещё я запомнил (при жизни) — дом в Москве и заснеженный дуб:

много было в доме этом — рук её и губ,

девять лет одно лишь дело

было у неё:

тело женское, большое,

тело белое твоё.

Ты любила это тело, глупая и нежная,

только где же твоё тело, тело твоё прежнее?

Девять лет меня хотела, молодела, старилась

(но лисе такое дело никогда не нравилось):

трубки разные во рту, лейкемия белая,

лебедь белая моя, что же ты наделала?..

Но когда один человек уходит, выздоравливает или повесился,

другой человек через несколько лет собирает в мешки оперенье его,

всё шмотьё: белоснежные крылья, пальто

и штаны —

и выносит на лестницу,

и спускается к мусоросборнику — и на сердце его легко.

…На помойке выпал снег,

и бомжей обрадовал:

у лисы любимых нет,

ей они без надобы.

Как от них лиса устала,

и во сне не рассказать:

четырёх сторон ей мало,

надо пятый свет искать.

Но, прощаясь, говорила

(я, точнее, говорил):

— Тех, которых я любила,

я действительно любил.

— Дорогой автоответчик, ты прости меня за ложь

(ты потом на человечий сам меня переведёшь).

Ни английский я не знаю, ни на русском не пою,

я на ломаном туманном тут с тобою говорю.

Жили-были эти люди, неродная мне семья,

я надеюсь, снова будет кто-то счастлив без меня.

Длится долгое свиданье,

слёз прощальных — полон рот.

— Дорогие, до свиданья,

здравствуй, жопа, Новый год.

6.

Кстати о Новом годе. Вышеозначенный Ромочка мне однажды написал (а я тоже его любил, по-своему):

«Дима, здравствуйте.

Я просто хотел сказать, что во втором варианте вашего предыдущего стихотворения есть на один фрагмент паззла больше.

И вот о чём я только что подумал.

Это как в старых, ещё советских, детских конструкторах, которые нам так часто дарили под новогодние праздники, — там всегда на одну железяку больше. Как проклятье какое.

И вот ты сидишь, как дурак, собираешь механизм, завинчиваешь болтики, следуешь чертежу-схеме, а всё равно ничего не получается. И тогда — крутишь, вертишь то, что должно было быть идеальным (потому что таким было задумано) — жизнью, любовью, не знаю, ну богом, если он есть.

А вместо этого у тебя в руках — сам не понимаешь что.

Сейчас почти четыре утра, поэтому вряд ли смогу толком объяснить, что имею в виду, и буду надеяться, что вы понимаете мой лепет.

(…естественно, лишняя деталь не в том стишке. просто дописанная строфа, как мне показалось, «подкидывает» её во вселенную стихотворения.)

Понимаете?»

— Конечно, нет.

Потому что в смерти — не в постели:

ни втроём не будешь, ни вдвоём.

Каждый погибает, как умеет,

каждый умирает о своём.

А собака уже тает и тает.

7.

…А под нами уже разлеглась, без границы, прекрасная осень,

август-сентябрь, Россия, Париж и Мадрид:

они засыпают, а думают, что плодоносят,

у них от твоих причитаний — во рту и в подвздошье — болит.

Но потом — на всеобщих ветвях — непременно затеплится глобус

новогодний, дешёвый, поддельный, китайский, земной.

…По личным небесным дорогам несётся небесный автобус:

ты чужой Париж не трогай — он прощается с тобой.

8.

…Едет автобус, трясётся, летит и гудит

(собака свернулась в чужой переноске — и спит),

на сиденьях автобуса пять человек, как эмигранты, сидят

(пьют просроченный йогурт и призрачный пряник едят).

А за быстрыми окнами — только туман да кусты

(почему другие кресла — интересно мне — пусты?).

— …Женщины ищут своих мёртвых мужчин,

а мужья своих жён не ищут, —

говорит Гаретовский Н. И., мой покойный учитель живого английского языка.

— Для мужчины смерть как прыщик,

сковырнёшь и всё: пока!

А для женщин всё иначе — им важны воспоминанья

жизнь из них уходит долго — словно пена в мыльной ванне.

Вот и Анна Васильевна в толстом носке

(что сидит на переднем сиденье и так некрасива),

ты всю жизнь провела в ерунде, в молоке,

а ведь тоже, наверно, считала, что была безответно любима?

— Да, — отвечает Анна Васильевна, —

женщины ищут своих мужей, а мужчины своих мёртвых жён не ищут,

ищут других — живых, помоложе.

Бедная тётя Нюра, в каком ты прекрасном платье

смотришь с своей фотографии, на ту что лежит в прихожей —

старую, в тёмном халате, в упомянутых глупых носках.

(но с такой же нежной сердцевинкой,

как и тридцать лет назад).

Помнишь, Коля, эти ноги?

Как рукой их раздвигал?

Как капризничал с резинкой,

Как расстёгивал ширинку?

(…много-много лет назад)

Больше, Нюра, не хотят.

Ведь закончились притирки,

и закончились придирки:

разлюбил и расхотел…

А умерший мальчик, каких-то неполных семнадцати лет,

несущий на заднем сиденье тяжёлый цветочный бред,

говорит непонятно кому (и уж лучше бы мальчик —  пел):

— О, эта тяжесть мужского тела, напруженная ключица,

синяя жилка бьётся, то ли ящер он, то ли куница,

(прижми его крепче, Нюра, он щас улетит как птица).

Не