Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

Чуни от миски, закладываю ей в глаза мазь, прищипываю ей веки, как пельмешки, чтоб, значит, лекарство размазалось, и Чуня наконец всю свою кашу доедает.

В этом нашем каждодневном утреннем ритуале есть какая-то своя геометрическая красота.

Как в китайской чайной церемонии.

Или в брачных играх богомолов.

Если, конечно, богомолы играют в брачные игры.

* * *

Застилаю утром кровать, переношу Чуню в полёжку, пока несу, целую и говорю:

— Люблю тебя.

Чуня отвечает:

— «Люблю» в карман не положишь.

Очень практичная собачка.

* * *

Сегодня была неудачная ночь.

Сперва, засыпая, я потерял чувство реальности, а потом меня разбудили звонком в пять утра.

Из Владивостока.

— Здравствуйте, Дмитрий Борисович. Мы хотим поставить спектакль по вашим стихам. Под музыку Брамса.

— Какой Брамс в пять утра? — закричала Чуня, вырвав у меня телефон, и бросила трубку.

— Чуня, ты ведёшь себя неприлично, — сказал я.

— А Вы размазня! — ответила Чуня.

Было неприятно услышать такое от родной собачки.

Но Чуня вообще девушка грубая.

Трудное детство, богатая родословная, нестабильная психика.

* * *

— Чуня, — спрашиваю с утра. — Чего бы ты хотела больше всего на свете?

— Жить в приюте для собак.

Железная такса! Не разжалобить.

* * *

Как вы знаете, сегодня в Москве был ливень.

Еле успел добежать до супермаркета.

Купил там себе еды, которую надо готовить, то да сё — и вдруг вижу: беляши.

Два.

Под плёночкой.

В лотке.

Взял я их, а они ещё тёплые.

Живы пока!

Я, как известно, мяса не ем, да и вообще не ем.

А тут разомлел.

Схватил их, пошёл на кассу, еду замороженную в пакет затолкал, а беляши на вытянутой руке несу.

Они дух невозможный источают и мне из-под плёночки так по-вегетариански подмигивают. Как Колобок лисе. Но я держусь.

Вышел на улицу, а дождь пуще прежнего.

Я тогда зонтик открыл, в левой руке — пакет, в правой — зонт и беляши.

Трудно есть на ходу. Особенно когда зонтик по башке клац-клац. Но я не унываю.

Разорвал пуповину, то есть плёночку, поднёс лоток к лицу, надкусил один беляш и под дождь побежал. Под сень струй, так сказать.

Бегу, через лужи перепрыгиваю и всё пытаюсь беляш второй раз укусить.

Укусил.

И тут он вырвался на свободу и прямо на землю. Только мы его и видели.

Я лишь зубами клацнул.

Вот так и наша жизнь. Выпадет из рук. Покатится сочной мясной начинкой в лужи, дождь и грязь. Не поймаешь.

Не благодарите.

На сон грядущий.

Вот я всё время вас обзывал — то лузерами, то неудачниками.

А ведь самый главный неудачник — я.

Вы сейчас пойдёте спать со своими любимыми, холёсенькими и пригозенькими. Детишками, мужьями, жёнами, плюшевыми мишками.

А я пойду спать в кровати со своей собакой. Больной на всю голову.

Ну и кто тут неудачник?

Нет, я вас спрашиваю!

Чуня бежит мне навстречу, виляя всем позвоночником.

Я помню, что позвоночник — её слабое место. И сразу её фиксирую.

Чуня смотрит на меня своими требовательными глазами.

Я помню, что глаза — её слабое место. И сразу её кормлю, предварительно ей в глаза закапав.

Чуня спит в полёжке и видит сны, тихонько взвизгивая.

Я помню, что голова — её слабое место, поэтому переворачиваю её, чтоб она, проснувшись, забыла свой страшный сон.

Никто не любит меня.

Никто не переворачивает меня (чтоб я не задохнулся своими рвотными массами).

Никто не кормит.

Никто не помнит, что голова — тоже моё слабое место.

Всё справедливо.

Спите безмятежно.

* * *

Я уже несколько раз рассказывал, что меня преследует музыка.

В Париже играл трубач.

В Вене — аккордеонист.

На днях в Москве — я увидел саксофониста.

Он шёл и играл на переходе, подчиняясь правилам дорожного движения.

Сейчас где-то слева поёт какую-то оперную арию какая-то женщина.

Хорошо поставленным голосом.

Но женщина явно душевнобольная.

Мне нравится, что мир раскрепостился настолько, что всё время звучит.

Но почему всё время в моём присутствии?

* * *

Опять вышли на вечерний быстрый попис, и опять Чуня яростно облаяла всё: четвёртый этаж, третий, баул у чужой двери, почтовые ящики на первом, тень соседа, самого соседа, окно и мрак за окном.

Когда наступит время и Чуня побежит по огромному гулкому коридору Вечности, где нет ни памяти, ни сожалений и даже ни одного баула за углом, а только эхо, эхо, она облает и Вечность.

— Ты вообще кто такая? — спросит Вечность.

— А ты кто такая? — воспоследует ответка. (Чуня это умеет.)

И я вас уверяю. У Вечности отвиснет челюсть.

* * *

«Когда воротимся мы в Портленд, Нас встретит родина в объятья.

Но только в Портленд воротиться Нам не придётся никогда».

Была такая песенка.

Папа мой её любил в молодости.

Так вот.

Это моя песенка.

Приехал, открыл некоторые сообщения, которые не мог открыть в Германии. И ещё посмотрел письма «Вконтакте». Вот несколько:

1. Я вас люблю.

2. Здравствуйте. Преследую Вас не очень давно, но уже привыкла к Вашим негативам и всё собираюсь это как-то исправлять.

3. Вы жирный.

Почему я не умер в воздухе?

* * *

Лежим с Чуней уже час, не можем встать.

— Мне нравятся солнечные пятна на потолке! — говорит Чуня.

— Это лето, Чуня, — отвечаю я.

* * *

Не могу не поделиться.

Лёг спать, выключил свет и вдруг понял, что не помню, где нахожусь.

В другой стране, в другом городе?

Тридцать секунд (а это много) плыл в беспамятном пространстве.

Пока не вспомнил, что в Подмосковье.

Быть не в себе — отдельный труд.

Быть не в себе — всегда геройство.

Спите безмятежно.

* * *

Вообще, Чуня очень покорная. Точнее так. Не вообще (потому что она не покорная вообще-то), а мне. Моей господней воле.

Но, видимо, тот раствор, который я мешаю, как старый колдун, и который живёт только двенадцать часов, как цветок на сказочном болоте, щиплется.

И когда она видит, что я достаю шприц (пластмассовый, без иглы) и набираю туда эту хрень, она сразу уходит из кухни.

Я говорю: «Чуня, ко мне!» Она не слышит.

Я знаю правило: нельзя позволять собаке ослушаться.

Поэтому говорю на тон выше: «Чуня, ко мне!»

Чуня приходит из комнаты, но ложится в коридоре.

Тогда я сажаю голос совсем на низы и зловеще басю: «Быстро!»

Чуня вылезает из полёжки и ковыляет в кухню. Там она останавливается в метре от меня, и уже никакие басы или, напротив, визги не могут её сдвинуть.

Приходится волочь к себе за ошейник. А она ещё и упирается!

— To die,