Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

Вернулась.

Он говорит:

— А на это письмо сколько марок?

Она:

— Надо взвесить.

(Бля, думаю, — глаза отвёл, стою, только квитанция в руках у меня нервно подёргивается.)

— А это? — продолжает дядька.

И новые бумаги с конвертом протягивает.

— Спокойно! — говорю сам себе. — В конце концов ты только одно письмо пришёл получать, а он вот сколько отправляет. Это, наверное, дорого. Терпи.

Сразу скажу, жизнь меня сегодня не баловала. Тётка за окошком аж раз пять ходила взвешивать. Потом говорит: «Всё?»

— Всё! — отвечает дядька.

— С вас 68 рублей 60 копеек! — говорит она.

Я побледнел. А она смотрит на мою квитанцию и говорит:

— А вам не сюда! Вам в торец.

Я думал, меня удар хватит.

Но не хватил.

В общем, получил я это письмо.

* * *

Едем с моим другом Ваней в машине.

Он везёт меня к себе.

Из моего пыльного ада.

Вдруг машина начинает барахлить, мы из какой-то тяжёлой пробки на Павелецкой набережной съезжаем на обочину.

Он идёт проверять мотор. Возвращается, садится, говорит: «Вроде всё нормально».

Пытается завезти машину, а она не заводится.

Второй раз, третий, ещё раз. Сидим.

Он говорит: «Надо вызывать техпомощь. Надо же было ей сломаться, когда я везу именно тебя…»

Вдруг в меня входит такая сила, что я говорю: «Сейчас заведи!»

И машина заводится.

Хе-хе.

* * *

Я бы многое отдал, чтоб узнать, что у Чуни в голове.

Но предполагаю, что это знание меня разочарует.

…О, мушка! …Мушка! …Каша! …Опять мушка! …

Но когда она засыпает, её маленькая (не больше сплющенного авокадо) голова видит сны. И тогда Чуня становится гениальной.

Она видит, как она бежит, одна-одинёшенька, по тёмному лесу, по узкой тропинке, где вокруг только туман и бурелом. И чьи-то зелёные глаза поблёскивают из тумана. И чей-то вой раздаётся вдалеке.

Устали Чунины короткие ножки, но дорога ещё длинна.

И думает Чуня долгую, как дорога, думу.

Примерно о следующем.

«Надо перестать злиться. Нельзя злиться на то, что не любят нас. Сколько людей, собак, кошек (хотя я про кошек ничего толком и не знаю) сгинуло, умерло, окостенело, остеклено глазами, вытянулось в морде после смерти — до нас. И все они злились. „Недолюбили нас! Недодали. Не всучили счастливый билет!“

Когда-то я узнала (мне старый толстый дурак рассказал), что на картине Ван Гога „Вороны над пшеничным полем“, которая висит в Амстердаме, самое гениальное — не цвет (хотя он прекрасный), не вытянутая композиция, не сами жирные мазки (они называются пастозными), а дырка в основании одной из ворон. Там, где сходятся крылья. Надо сказать, нарисованные самым схематичным образом. Как дети рисуют. Просто галочкой.

Это можно увидеть только, если ты глядишь на подлинник. Репродукция этого не передаёт.

Вот этот удар черенком кисти — видимо, от отчаяния, когда Ван Гог понял, что ничего у него не получается, — и есть самое главное.

Любовь — это удар черенком в густопастозную мазню жизни. Жизнь — это удар черенком кисти в схематичную ворону. Ворона — это только ворона, но только этот удар и делает ворону живой. А картину — по-настоящему притягательной и гениальной.

Чем уж гениальной: приближающимся ли безумием, испорченностью, этой досадной бракованностью? — нам не понять.

Только без этого удара черенком кисти ничего бы не было.

Поэтому не бойтесь уродовать свою жизнь, без этого ваша жизнь будет один сплошной Шишкин. „Утро в сосновом лесу“. А я не люблю Шишкина!»

Так выспренне думает моя собачка (вы уж простите её, она вообще не семи пядей во лбу), но тут дорога в лесу обрывается, и Чуня моя просыпается.

— О, мушка! Мушка! Каша! Опять мушка! — снова думает она.

Я бы многое отдал, чтоб узнать, что у Чуни в голове.

Но предполагаю, что это знание меня разочарует.

Из дневника Жозефины Тауровны

Старый толстый дурак вчера поставил лохань с килограммом сваренной мясной каши в морозилку. Каша, на секундочку, моя.

Теперь пытается её расковырять.

Ножом.

Но каша уж больно хорошо схватилась.

Как бетон.

Почему-то я не удивлена.

* * *

Опять заснул сейчас днём на час.

Приснилось, что Чуня нассала в прихожей, рядом с ботинками, я пытаюсь её надёргать за уши и не получается.

Проснулся расстроенным.

Дмитрию Менделееву приснилась периодическая таблица. Пьеру Безухову хрустальный глобус. А мне про ссаки Жозефины Тауровны.

Как измельчал народец, как обмелели сны!

«Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти всё двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали её, иногда уничтожали, иногда сливались с нею… В середине Бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать его. И растёт, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает».

Лев Толстой, «Война и мир».

* * *

— Бедный мой ребёнок! — говорю я, когда закапываю Чуне первое лекарство, от которого Чуня начинает бегать, как подстреленная.

Что говорит Чуня на моё «бедный мой ребёнок», я даже не хочу переводить с собачьего языка на русский.

Наверное, что-нибудь диссидентское.

* * *

Вы всё про школу? Про Первое сентября? Про то, как вы туда ходили? И какой там бантик на вас был?

Вот вам тогда.

Когда я четыре года работал в школе, у нас была своя «молодёжная» малая учительская. Я (25 лет), Татьяна Юрьевна (26) и Оксана Вадимовна (тоже 26).

Мы старались в «большую» учительскую не вылезать.

Но иногда приходилось.

Зайдёшь так, бывало, туда, журнальчик положишь, и сразу обратно.

Но и до нас долетало.

Только мы расположимся с Татьяной Юрьевной и Оксаной Вадимовной о методике преподавания русского языка поговорить, как открывается дверь и вбегает Нелля Семёновна (тоже молодая девка, к слову сказать) и кричит:

— Бля! Как же они меня все достали! Представляете, Дмитрий Борисович? Там сейчас в большой учительской Матильда Петровна (а ей лет шестьдесят уже было, это я для вас в скобках сообщаю!) пришла в белой кофточке. Кружевной. Все её обступили и ну хвалить! Ах, как, — говорят — она вас, Матильда Петровна, освежает!

Тут Нелля Семёновна делала мхатовскую паузу и добавляла:

— КАК БУДТО ЧТО-ТО ЕЁ ЕЩЁ МОЖЕТ ОСВЕЖИТЬ!

Вот так и вы.

Какие тут ещё воспоминания про Первое сентября?

Про ваши бантики.

Вам о душе пора думать!

* * *

Проснулся от того, что в комнате стояла лошадь. Перебирая копытами. Вся в песчинках и поцелуях.

— Я пришла к поэту в гости! — сказала она.

— Я