Пальто и собака - Дмитрий Борисович Воденников

Она говорит:

— Это акция. Напишите об этом в фейсбуке.

Я говорю:

— Ты с ума сошла? Если я сейчас напишу об этом в фейсбуке, меня и тебя разорвут.

А она говорит:

— Меня — нет. Меня народ любит!

Незаконченная поэма

Небесная лиса улетает в небеса

Если лечь ногами строго на юг — то приснится тебе Санкт-Петербург.

Если лечь ногами спать на восток — то приснится тебе Владивосток.

Ну а ляжешь спать на север головой —

то придёт к тебе пустынный прибой.

А придёт к тебе пустая полоса —

значит дом твой улетел в небеса.

1.

Если где он и есть — этот странный летающий дом,

с занавеской и ветром в кровати, — лихой и горбатый,

то он был только там, где мы спали с тобою вдвоём,

как с отцом, как с сестрой, как с лисой, как с собакой и с братом,

через стенку с Васильевной Анной (соседкою) — в сердце моём.

— Я тебя не отдам, — говорил, — я тебя никому не отдам,

в белых брюках твоих: ни грохочущим грузовикам,

ни случайности глупой, ни смерти, ни сожравшим твой мозг лопухам,

а вот девочке — с нежною шеей и именем Аня —

отдам.

Только слишком уж явно

лиса усмехнулась — в усы,

только были у нашей лисы два хвоста невъебенной красы,

только слишком уж крупная рана — на шее у Ани цвела,

а сегодня Васильевна Анна — соседка — во сне умерла.

— Ты заметил, как слишком по-русски

всю жизнь тосковала лиса? —

Улетает сегодня

лисица твоя в небеса.

2.

…………………..

…………………..

…………………..

…………………..

Не знаю, война не война, сон не сон, бог не бог, или просто так было надо,

но сходили, называется, за хлебушком — а ведь спали, никому не мешали

(я голышом в одеяле, собака на одеяле:

и ведь даже не в Тбилиси, не в Цхинвали).

И вдруг раскололся дом.

То ли ударило НАТО, то ли взорвался газ.

Я-то проснуться успел, но спала, как убитая, такса.

Разлетелись на пять кусков света, и вот уже — нету нас.

…смерть не смерть, дым не дым, рай не рай, ад не ад, дом не дом.

Каждый летит один, каждый думает о своём.

3.

Собака летит в небеса, не проснувшись, и сновидит сладкую думу:

хорошо я устроилась — не зовут меня на притравку,

на охоту не тянут — чтоб лису пошугать, погонять,

а то схватит лисица меня,

понесёт, как слюнявый тапок

(за синие горы, за тёмные реки, за смеркающиеся леса),

буду я в лисьих зубах болтаться, как мёртвая тряпка,

мордой своей по ромашкам, летящим навстречу, стучать…

Я же лечу и думаю: вот порвали мне, суки, шавку,

где же теперь я буду Чуню мою искать?

— Ведь любил я тебя, моя Жучка, мой Мухтар, Белый клык и Барбос,

за то, что так сладко и чудно — всё в тебе и сплелось, и срослось,

за глупые взгляды, и трусость, и за ухо твоё — на бегу,

а за мёртвые раны и брюхо я тебя не люблю (не могу).

Что я буду — понимаешь — представлять?

Ухо к носу, лапы к брюху приставлять?

Как тебя окучивать? —

Хвостик в попу вкручивать?

Для взлетевших в нашу даль

хвостик — лишняя деталь.

Руки — на юге,

Уши — на севере…

Как же мне тебя любить,

чтобы мне поверили?

В общем, война не война, сон не сон, смерть не смерть, жизнь не жизнь, дым не дым.

Каждый летит в пустоту, каждый думает, что любим.

4.

(К слову сказать, мне всегда казалось, что в любом стихотвореньи, в самом важном слове есть какой-то лишний слог. Например, вот слово «столтворенье» (беру от фонаря, с потолка). В уме, в подглазной тьме оно слышится именно так. А вытянешь всю строфу на бумагу — и понятно, что надо писать «столпотворенье». Лишний слог — это «по». По-временить, по-любить, по-вы-по-ласкивать. И ты всё, конечно, потом переделаешь, заменишь это слово на близкое или подвинешь другие — и всё вроде бы хорошо, но ты-то знаешь: что там, в тумане, в твоей голове, на ничейной полосе, в небесной какой-то параллельной стихотворной России лежала и лежит настоящая строфа — та, с лишним слогом. Которого как будто не слышно. Которого — просто — нет. А здесь — есть. Потому что не бывает на русском языке нужных слов. И слог «по» — это тоже лишняя деталь. Всё как и было обещано.)

Как мы станем умирать, умирать,

мы пойдём друг друга на́ небе искать,

голубками толстенькими по́ небу лететь

(у меня в зобу — весёлая жизнь, у тебя во рту — весёлая смерть),

а в масштабе — как Россия и Польша:

ты поменьше голубком, я — побольше.

…Вдруг я вижу: это что — за ремешок?

Это Чуня, мой прозрачный дружок.

Ты теперь как целлофановый мешок,

вся видна от кровотока до кишок.

И хотя я не так себе представляю момент умиранья

(ну не быть мне в послесмертии тем же):

— Если хочешь, — предлагаю, — на прощанье

(я побольше сгустком света, ты поменьше),

мой туман с твоим туманом погуляет

над проснувшейся Москвою, как и прежде?

— Давайте! — отвечает собака.

А сама уже тает и тает.

Удивительно всё-таки глупая сука.

5.

…Полетим на юг Москвы посмотреть — как там Оленька здоровая живёт,

полетим с тобой на запад посмотреть — как там Ирочка счастливая живёт,

и на север полетим посмотреть, как там Сеня с Сашей в Питере живёт,

Рома, Настенька и Светочка живёт

(у меня уже такой большой живот,