Алексей Кручёных. Поэмы. Фонетический роман. 1920–1940 - Алексей Елисеевич Крученых

в колхозном

новом

дому

толем крытая изба. —

Пальтишко с лавки сгрёб,

а оттуда

неведомо как

на ноги грохнул топор, —

новенький сапожок порезал.

– У-у. Всё через тебя, стервь.

Ужо, погоди.

Тимоха, слышь:

Галька третьева дни

в городе лаковые туфли со скрипом

за 4 цервяка купила —

мне не могла помоць?

Ишь, трепохвостка.

Всё пойдёт прахом.

Я ей не запобуду,

цто без Маруськи

вцера просидел,

цервонец профукал.

Слышь, Тимоха,

ты у меня смотри.

Возьми нож и тряпицу.

Цуть цто —

я ей молоцкое горло рас-кра-сю.

Пулей плюну

в ейное вшивое темя.

Как псица,

будет она по полу

кровь жлокотать…

Живо, Тимоха, пошли.

Цыц. —

Злой, как сто голодущих крыс,

всю дорогу Гаврила цюцюкал,

за ним Тимошка

дадакал со страху.

А вот и изба.

У забора куры чернухи

в мусоре копошатся, кудахтают,

кукают.

– Кыш на забор,

Сирин кура зловещая – кэгу-у. —

Гаврила задрожал.

– Сгинь, окаянная.

Я тебе голову сверну,

горло заверцу узлом.

Цур меня, цур…

– —

А у Гальки на перинах

сухота мяхкота —

в избёнке вдовихиной.

– Кура, кишь.

Утя-тя-тя,

тега-тега – гусынька,

цыпляточки – цив-цив,

звяк-звяк – замочек

с бала-ла-ечкой…

А у Гальки вдовихи-молочницы

в сундуке

с серебряными ложками

да кавказскими застёжками

аккуратно червяки

белобумажненькие

притулилися…

Девочка-пятизимовочка

на лавочке,

чулочки да бареточки

коричневые, новёшенькие.

– Кушай, дочуша, сладкий кусочек мой.

Вот молочко да пеночка,

на булочку – сметаночку,

яичко, огурчик.

Да репочку с медком

не хочешь ли? —

Девочка кушала. Лучший кусок —

рыжему Мишке плюшевому слюнявила.

…

– Здравствуй, сестриха. —

Сапогами в четыре ноги

по полу об лавку бот-бот-бут.

– Здравствуй, сестрица,

принимай гостей. —

сбуркнул Гаврила.

– Здравствуй, сестриха,

мамай гостей. —

поддакнул Тимоха.

Сели.

А за пазухой,

под колодою тёплой,

самопал-машинка у старшего.

А за поясом у гашника

широкий нож

у меньшóго.

– А ну, садитесь, присаживайтесь.

Что-й так рано? Что за дела?

Молочка не налить ли парного аль топлёного?

Калитушки-ватрушки тёплые

с творожком —

за заедкой веселее

разговоры разговаривать. —

Гаврилу аж возмутило —

сивуха с молоком не сестрицы,

сразу потянуло его на отрыжку.

– Спасибо, пасибочки.

Кушать – сыты.

За делом пришли. —

– Делом пришли. —

дадакнул поддака.

– Слысь, сестрица, говори по-цестному:

тоцно ли, цто у тебя

полон цундук цервяков —

ась?

– Тоцно цундуцок, ась? —

– Мы к тебе за помосцью присли. —

– Помосцью пришли. —

Галька словно учухала,

извнутри затрепыхалася:

– Да что вы, расчумелися?

Чего выдумали?

Что за деньги?

Что за сундучок?

Грех тебе, братинька,

ах, тех, тех,

и тебе, Тимоша,

грех, грех, грех.

Меня? Вдовочку? Бедняжечку?

Под поклёп подводить?

Я? Богачиха. Я. – Вот смех.

Грех тебе, братик,

грех, грех, грех. —

А в голове лихорадкой:

– Бумажечки – хруст, хруст,

кура – кыш.

Утя-тя-тя,

тега-тега – гусынька,

звяк-цвяк замочек

пустола-ла-лаечка. —

Гаврила-большак талдычит:

– Слышь, сестрица, цто говорю, —

Я тебя попросцу:

Денег дай,

делицца охота.

Добром говорю… не серди.

А не то… жисть свою

ах-ахнем —

– Ях-ахнем. —

Девочка

с лавочки

вертьком:

– Ай, боюсь, боюсь.

Мамынька-а-а-а. —

Под подушку забилась.

А Галька не своя-то,

тычется, затравленная,

лихорадит дрожь.

Глянула в окно,

глянула на гостя —

а в нём пулька блестит.

– Да, бра-ти-ти-ки-ки.

Ро-ди-ди-ди-мень-ки-ки.

Лихорадка – трень трень.

Ой, винюсь,

ой, трясусь.

В кладовушке

боковушке

сутёмненькой

200 последних рублей,

сами посмотрите. —

Вся дробью рассыпалась.

– Сундучок мой в коморе

укромненький.

Коли так – берите сами,

Вот вам клю-чи-ки-ки. —

Встали враз.

В ногу ступили.

Тупо протопали

4 сапожища.

Щёлк. Звяк. Спёртый дух,

ух, ух.

Галька за братьями

дубовый засов задвинула,

накинула платок —

и – айда

бегом

за ми-ли-ци-оне-ром.

Девочка растерялася,

под подушку головой:

– Ой, мамонька-а-а. —

Хрипотком-шепотком:

– Ой, родименькая,

О—, страшно…

…

Отец-старичок ждёт,

ожидает старичок,

трепыхаются старые крылышки —

заждался старикашечка.

Подпоясал зипунок,

тихонечко идёт.

Осторожненько

порожек дочкин

пе-ре-сту-па-ет.

Глазки-блудяшки

зырк-зырк.

Внучка из-под подушки,

от слёз распухшая:

– Ой, дединька-а-а.

О—, мамонька-а-а.

Боюсь. —

Ящеркой под одеяло

верть.

– Здравствуй, вну-че-чка.

Лапочка, птичечка – хи-хи-хи,

девочка, – угу-гуменьки —

ну, что ты прячешься.

Чего. —

Пушехвостым котом

замурлыкал любячный дед

с любопытинкой:

– Мур-мур-мур.

Лю-лю-шеньки.

Ай чего содеялось,

Машенька.

Мамонька где.

– Ой, боюсь.

Дя-дя-дя-деньки

ма-ма-монь-ку-у

у-у-у-вели.

Ой, боюсь…

На столе

белёсым ребром,

хлебным мякишем

испачканный,

выщербленный

старый нож —

ж-ж-ж-ш-ш.

Старые руки неловкие, тряские,

пушиночку из-под подушки тащут.

В голове мысли болотом пучатся:

– Увели Гальку, убили,

а тут ещё свидетелька.

Доносчица.

Пропадут мои парни,

ребятишечки —

чур-чур-чур. —

Крутится девочка, только пищит,

ножик боком скользит по горлышку,

тычется в спинку, царапает грудь —

будь не будь.

– Уть-уть-уть,

тега-тега-тег,

куда-куда-куда. —

Во дворе кура кричит

с перепугу…

За стенкой

в скрыне-кладовке

вздох, хрррип, бряк…

А старикан разводит

по белой кожице липкий ручеёк,