Не надо боли - Лина Коваль

Как мир вновь обрел яркие краски, я не заметил. Кстати, такое со мной впервые. Обычно, чтобы прийти в себя, нужно минимум пять-шесть часов, два литра кофе и полное погружение в работу посложнее.

— Вы ведь из-за этого сомневаетесь? Потому что я женщина? — хмурится Синицына.

Сложив руки на груди, раздумываю, что с ней делать… Наивно было полагать, что мне дадут лучших из лучших следаков, но откровенный шлак тоже бы подсовывать не стали. Межведомственные выебоны никто не отменял.

— У сотрудника Управления нет пола, Майя Александровна, — наклоняюсь к столу и смотрю прямо на нее.

— Я…

— А еще у него нет цвета волос, разреза глаз и размера груди. Понимаете, о чем я?..

— Ренат Булатович, — растерянно качает головой.

— Вы можете сколько угодно обсуждать мой шовинизм с подружками, но здесь, — оглядываю свой кабинет, — здесь я работаю, чтобы получать результат. А я вижу, что ваши волосы пшеничного цвета, у вас изумрудно-зеленые глаза и третий размер…

— Второй, — она откашливается, густо краснея. — Возможно, пуш-ап…

— Оставьте эти подробности.

— Ренат Булатович, я не с того начала. Прошу прощения. Подполковник, я сделаю все, чтобы остаться в рабочей группе. Слышала, многие хотели бы поработать именно с вами, хочу воспользоваться шансом и понять, не врут ли они.

— Врут.

— Хочу составить собственное мнение. Сделаю все, что вы скажете. Могу использовать линзы, остричь волосы и носить мешковатую одежду.

— Для начала смените туфли, — киваю на ноги.

— Спасибо, — выдыхает с облегчением. — Спасибо, я вас не подведу.

— По статистике, так говорят все, кто потом совершает самые глупые ошибки.

— Разрешите идти?

— Идите, Майя. Завтра в девять. Не опаздывайте.

— Спасибо! До завтра.

Убрав документы в сейф, снимаю ветровку и тоже иду на выход. В машине долго смотрю прямо перед собой — на забитую автомобилями парковку. Ехать домой, как и засыпать там, чтобы испытать очередное утреннее пробуждение, больше похожее на русскую рулетку, нет никакого желания.

Добравшись до бара, глушу двигатель и убираю ветровку назад. Между пассажирским сиденьем и дверью что-то отсвечивает. Поднимаю блокнот, усеянный блестящими стразами.

«Мои песни. Автор-исполнитель Эмилия Литвинова».

Детский сад.

Записей мало, если не считать банальных девичьих — про любовь. Наверное, к одному из ляхов.

Интересно, кто?.. Долговязый, с которым она отжигала с самого утра в туалете ресторана, или тот, хмурый, в татуировках?

А может, абхаз?

Или все трое?

Блядь…

Сжав зубы, листаю дальше.

Последний стих, датирован вчерашним днем.

«Моей Маме»

В часы безмолвия, как тихий шепот сна,

Смотрю на звезды, ищу в них твою тень.

Моя душа — разлитая река,

Где каждый всплеск лишь посвящение тебе.

Ты для меня как солнце за горой,

Что светит, но мне не суждено его коснуться.

В лучах хочу я обрести покой,

Но жизнь не позволяет нам схлестнуться.

Среди чужих объятий и морей

Ищу тепло твоих прекрасных рук.

И в песнях я хочу еще сильней,

Создать твой образ

Из мыслей, звуков, букв…

А весьма неплохо.

Покрутив блокнот, убираю его в бардачок и, пока иду от стоянки до бара, раздумываю, как должно быть сложно девочке расти без матери. Возможно, именно отсюда эта странная манера одеваться и глупое желание разговаривать со взрослыми мужчинами на темы ниже пояса.

— Камю? — спрашивает бармен. — Здравствуйте. Давненько вас не было.

— Все верно, Виталий, — киваю, занимая высокий деревянный стул.

Два глотка любимого французского коньяка — и по телу взамен напряжения разливается усталость. Глядя в одну точку, то и дело мыслями возвращаюсь к прочитанному. Истинная несправедливость — смерть, но, когда ты уже взрослый, как-то учишься с этим справляться.

— Привет, — слышу знакомый мягкий голос сбоку.

— Привет, — отвечаю, усмехаясь и заливая в себя оставшийся в стакане коньяк. — Повтори, — обращаюсь к Виталику.

— Как дела в филармонии? — спрашивает Алена, грациозно усаживаясь рядом.

— Сегодня дают Вивальди.

Замечаю строгие облегающие брюки и легкую блузку без рукавов. Никакого голого живота или открытой спины. На лице — только доброжелательность, включая маленький намек на послушание в глазах. Светлые волосы убраны в небрежную высокую прическу. Аромат духов ненавязчивый.

— А ты любишь Баха? И не играешь Вивальди? — смеется она, теребя шелковый платок на тонкой шее.

— Есть такое. Выпьешь что-нибудь? — киваю на стеллаж за барменом.

— Я бы выпила красного вина, но моего любимого здесь нет.

— И где же оно?

— Только у меня дома. Подруга привозит из Аргентины, от местного ужасно болит голова.

— Ясно.

— Рада тебя встретить, Марат.

— Взаимно.

— Надо признаться, и не надеялась, но «Бранденбургские концерты»4 купила, даже послушала.

— И как тебе?

Она приподнимает брови и неловко улыбается.

— Я ничего не поняла. Наверное, мне нужна твоя консультация, — ее щеки становятся пунцовыми. — Если тебе несложно…

Глава 8. Эмилия

— Ну, допустим, так… — кручусь перед зеркалом.

Повернувшись к нему спиной, инспектирую свой зад, обтянутый джинсовой тканью короткой юбки, и длинные загорелые ноги.

Новый концертный костюм вполне подходит для лета, но никак не сочетается с чувством собственного восприятия. Дурочкой себя ощущаю. Петр же постоянно настаивает, что на сцене я должна быть сексуальной.

Что-то мне подсказывает, Аскеров бы это не оценил. Тем более учитывая, как он безжалостно прошелся по моим моральным качествам в нашу последнюю встречу.

Да и пошел он! Старпер! Много он понимает…

Застегиваю джинсовые сапоги на каблуках.

Мы уже неделю выступаем на разных площадках столицы. В основном это, конечно, ночные клубы и летние веранды ресторанов, работающие до самого восхода солнца.

За это время у нашей группы появились первые почитатели. Немного смущает, что все они мужского пола, но надо ведь с чего-то начинать.

Темные волосы забираю в высокий хвост и заплетаю в длинную косу, приступаю к макияжу дикой амазонки. Тоном не пользуюсь — если забивать поры в восемнадцать, что же будет с кожей в тридцать? Наношу немного терракотовых румян и сияющего хайлайтера на скулы, нос и подбородок, подвожу глаза «кошачьими» стрелками черным карандашом.

Губы увлажняю бесцветным блеском.

Поправив лямку белого кружевного корсета, скидываю в рюкзак антистатик и косметичку и вызываю такси.

Уже через пятнадцать минут я возле бара «Родео».

Баха встречает меня у входа.

— Выглядишь отпад, Эми, — одобрительно кивает, забирая рюкзак.

— Ой, скажешь тоже. Это все корсет… Он со специальными вставками по бокам, формирующими суперузкую талию. Без него все гораздо печальнее.

— Ты серьезно?.. — Баха усмехается и придерживает для меня дверь.

Смотрит недоверчиво. Он парень южный, горячий. Мне порой не очень комфортно,