На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

также где это неравенство может быть частично исправлено. Социальная справедливость — это необходимый антидот для иначе деполитизированных стратификаций, исключений, унижений и неравенств, присущих либеральному приватизму в капиталистических порядках, и сама по себе является скромным ответом на невозможность прямой демократии в крупных национальных государствах или их постнациональных преемниках, таких как Европейский Союз. Социальная справедливость — больше, чем идеологическая убежденность; регулирование власти капитализма, колониализма, расы, пола и других факторов — это все, что стоит между поддержанием (всегда неисполненного) обещания демократии и полным отказом от этого обещания. Социальная сфера — это то место, где мы больше, чем частные лица или семьи, больше, чем экономические производители, потребители или инвесторы, и больше, чем просто члены нации.

Показательно, что существование общества и сама идея социального — его постижимость, его роль вместилища стратифицирующих сил и, прежде всего, его уместность как сферы справедливости и общего блага — это именно то, что неолиберализм поставил своей целью уничтожить концептуально, нормативно и практически. Обличаемое как бессмысленный термин Хайеком и печально известное заявление Тэтчер о его несуществовании («…нет такой вещи…»), «общество» сегодня для правых — уничижительный термин; они поносят «борцов за социальную справедливость» (social justice warriors, SJW) за подрыв свободы тиранической повесткой социального равенства, гражданских прав, позитивных действий и даже государственного образования. Неолиберализм прямо стремился демонтировать социальное государство, будь то через приватизацию (рейганомика и тэтчеризм), передачу его задач («Большое общество» в Великобритании и «тысяча точек света» Буша), полную ликвидацию остатков социального обеспечения или «деконструкцию административного государства» (цель Стива Бэннона для президентства Трампа). В каждом случае отвергается не только социальное регулирование и перераспределение как неуместное вмешательство в рынки или атака на свободу. Также отбрасывается и зависимость демократии от политического равенства.

Мишель Фуко.

Неолиберальная атака на социальное, которую мы сейчас рассмотрим подробнее, является ключом к созданию антидемократической культуры снизу, одновременно выстраивая и легитимируя антидемократические формы государственной власти сверху. Синергия между ними глубока: всё более недемократичное и антидемократичное гражданство всё охотнее санкционирует всё более антидемократичное государство. По мере того как атака на социальное уничтожает демократическое понимание общества, поддерживаемого разнообразным народом, в равной степени имеющим право на участие в самоуправлении, политика становится полем крайнего и непримиримого позиционирования, а свобода становится правом присвоения, разрушения и даже уничтожения социального — своего названного врага.

Нападки на общество и социальную справедливость в течение неолиберальных десятилетий наиболее знакомы по проекту демонтажа и дискредитации социального государства во имя свободных, ответственных индивидов. Это достигло институционализированного апогея в администрации Трампа, где правительственные агентства, созданные для управления социальным обеспечением в сферах здравоохранения, социальных услуг, образования, жилья, труда, городского развития и окружающей среды, возглавляются теми, кто стремится коммерциализировать или ликвидировать эти блага, а не защищать или администрировать их. Затем появился недавно созданный Офис американских инноваций под руководством зятя Трампа Джареда Кушнера. Описание офиса Белым домом как «спецподразделения, нацеленного на исправление правительства с помощью бизнес-идей», одной фразой выразило замену демократического правления полицейскими и управленческими мерами наряду с распадом общества на единицы производства и потребления. Занимая новую должность, Кушнер заявил: «Правительство должно управляться как великая американская компания. Мы надеемся, что сможем достичь успехов и эффективности для наших клиентов, коими являются граждане». Однако успехов и эффективности ищут компании, а не клиенты — клиенты находятся на принимающей стороне их маркетинговых и PR-стратегий. Таким образом, больше чем просто демонстрируя отсутствие политических знаний и опыта и непонимание демократии, Кушнер, возможно, бессознательно признал, что когда правительство управляется как бизнес, особенно такой, которым владели его отец и тесть, граждане-клиенты становятся его незащищенными, эксплуатируемыми и манипулируемыми объектами для извлечения прибыли.

Общество должно быть демонтировано!

Из всех неолиберальных интеллектуалов Фридрих Хайек наиболее систематично критиковал понятие социального и общества и предложил самую развернутую критику социальной демократии. Враждебность Хайека к социальному переопределена, можно даже сказать, чрезмерна, поскольку он ищет для неё эпистемологические, онтологические, политические, экономические и даже моральные основания. Он считает саму идею социального ложной и опасной, бессмысленной и пустой, разрушительной и нечестной, «семантическим мошенничеством». Забота о социальном — это отличительная черта всех неудачных попыток контролировать коллективное существование, признак тирании. Хайек считает «общество» «временным выражением», «новым божеством, которому мы жалуемся… если оно не оправдывает созданных им ожиданий». В лучшем случае, говорит он, этот термин несет ностальгию по древним мирам небольших и близких ассоциаций и ложно предполагает «общее стремление к разделяемым целям». В худшем — это прикрытие для принудительной власти правительства. Социальная справедливость — это «мираж», а привлекательность её — «самая серьёзная угроза большинству других ценностей свободной цивилизации».

Как общество и социальная справедливость могут быть всем этим? И в чём корень вражды Хайека к обществу и социальной справедливости? Первая подсказка кроется в раздражении Хайека неоднозначностью современного значения «общества». Тот факт, что оно обозначает столь много разных видов человеческой связи, «ошибочно предполагает, что все такие системы одного рода», и Хайек видит в семантическом скольжении общества от небольших избранных групп к национальным государствам больше, чем просто небрежность. Отмечая, что латинское происхождение термина societas (от socius) подразумевает лично знакомого товарища или компаньона, Хайек обнаруживает опасную романтизацию утраченного прошлого в его современном употреблении, где «общество» неуместно используется для обозначения безличного, ненамеренного и незапланированного человеческого сотрудничества в массовом масштабе. Сложная взаимозависимость в современности, говорит Хайек, возникает не из чувства товарищества или организованного общего стремления, а из того, что индивиды следуют правилам поведения, проистекающим из рынков и моральных традиций. Называть это «обществом» — значит ошибочно смешивать «такие совершенно разные образования, как товарищество индивидов, находящихся в постоянном личном контакте, и структуру, образованную миллионами, связанными лишь сигналами, возникающими в результате длинных и бесконечно разветвленных цепочек торговли». Однако, помимо того, что это просто неверно, это смешение раскрывает «скрытое желание» сторонников социальной справедливости или планирования моделировать современные порядки на основе намеренных, организованных представлений о благе — что является сутью тоталитаризма.

Хайек усматривает вторую опасную иллюзию в идее и идеализации общества. Это понятие, говорит он, основано на ложном олицетворении совокупности индивидов и ложном анимизме, в котором «то, что было вызвано безличными и спонтанными процессами расширенного порядка», представляется «результатом сознательного человеческого творения». И олицетворение, и анимизм порождают заблуждение, что определенные вещи «имеют ценность для общества» и должны поддерживаться государством (что легитимирует его расширенное влияние и принудительную власть), — вещи, которые могут быть ценны только для индивидов или групп. Олицетворение