На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

материал, которым поддерживается общая жизнь и общественные блага. Оно делает больше, чем просто обвиняет бедных в их положении или «природу» меньшинств и женщин всех рас в их ничтожном количестве в элитных профессиях и должностях. Свобода без общества разрушает лексикон, посредством которого свобода становится демократичной, сочетается с социальным сознанием и встраивается в политическое равенство. Свобода без общества — чистый инструмент власти, лишенный заботы о других, мире или будущем.

Сведение свободы к нерегулируемой личной вольнице в контексте отречения от социального и демонтажа общества делает и нечто другое. Оно провозглашает свободным выражением любое исторически и политически сформированное чувство (утраченного) права, основанное на белизне, мужественности или нативизме, одновременно отрицая их социальную природу и освобождая их от любой связи с социальной совестью, компромиссом или последствиями. Утраченное право на привилегии белизны, мужественности и нативизма затем легко превращается в праведный гнев против социальной инклюзии и политического равенства исторически исключенных. Этот гнев, в свою очередь, становится высшим выражением свободы и американскости, или свободы и европейскости, или свободы и Запада. Поскольку равенство и социальная солидарность дискредитированы, а существование сил, воспроизводящих историческое неравенство, унижение и исключение, отрицается, идеология превосходства белых мужчин получает новый голос и легитимность в двадцать первом веке.

Теперь мы можем понять, как нацисты, клансмены и другие белые националисты собираются публично на «митингах свободы слова», почему авторитарного сторонника превосходства белых мужчин в Белом доме его сторонники отождествляют со свободой из-за его «политической некорректности», и как десятилетия политики и принципов социальной инклюзии, антидискриминации, а также расового, межполового равенства оказываются оболганными как тиранические нормы и правила, навязываемые левацкими толпами. Что происходит, когда свобода сводится к голым утверждениям власти и права, в то время как сама идея общества отвергается, равенство принижается, а демократия урезается до либерального приватизма? Дело не только в том, что социальная справедливость унижается. Грубые и провокационные выражения идеи превосходства становятся выражением свободы, которую Первая поправка, якобы, была написана защищать — но это не так. Первая поправка была обещанием демократическим гражданам, что их индивидуальная совесть, вера и политический голос не будут подвергаться преследованию со стороны государства. Это не было обещанием защищать жестокие нападки на других людей или группы, как не было и обещанием подчинить нацию корпоратократии или христианской теократии. Но, как более подробно будет аргументировано в главах 4 и 5, неолиберальная культура несоциальной свободы прокладывает путь и тому, и другому.

Ханна Арендт не помогла

Критика концепции общества и социального исходила и из других источников, помимо Хайека и неолибералов, и ни одна не является более известной в политической теории, чем критика Ханны Арендт. Мы лишь кратко остановимся на ней здесь, потому что наша задача — не эта проблема в политической теории, а координаты современной политической власти и дискурса. Мы живем в нео-хайековские времена и никогда не жили в арендтовские. Тем не менее, заметка об Арендт стоит того как из-за ее необычайно широкого влияния на левых политических философов, так и потому, что антипатия Арендт к социальному по интенсивности совпадает с хайековской, если не по содержанию. Для Хайека социального не существует; для Арендт его раздутое современное развитие уничтожило квинтэссенциальные человеческие способности к свободе и действию в публичной сфере.

Известна тирада Арендт против социального в «Vita activa»: она утверждает, что социальное, не будучи ни частным, ни публичным, своим возвышением и утверждением в современности сводит политику к заботам о благосостоянии и порождает политические образования по модели гигантских домохозяйств, обеспечивающих человеческие потребности. В социальных демократиях и социализме люди низводятся до уровня работников и потребителей, существ необходимости, а не свободы.

Жертвами становятся не только более благородная форма политической жизни и защищенная сфера приватного, но и сама наша видовая особенность как существ действия и мышления. В «Vita activa» нет почти ничего в современности, что Арендт не возложила бы к ногам поглощения всего социальным: неаутентичность так же, как и конформизм; действие, замененное поведением, а эпическое повествование — статистикой; исчезновение сферы, чьими координатами были риск и отличие, в пользу сферы равенства и посредственности; политическое правление как уникальная форма человеческого достижения, стесненная возвышением «власти никем не управляемых» на рынках и в бюрократиях; публичная жизнь как область arête и virtu, замененная обществом, сфокусированным на труде, «единственной деятельности, необходимой для поддержания жизни», которая прежде была скрыта в домохозяйстве как постыдная; и гражданство, предоставляемое только свободным и ориентированное исключительно на самоуправление, исчезающее в раболепных толпах, несущих «непреодолимый инстинкт к деспотизму».

Однако, несмотря на все ее порицание социального в «Vita activa», самое суровое осуждение Арендт разрушающих свободу и политику черт социального появляется в «О революции». Среди политических революций, открывающих современность, утверждает она, только Американская революция реализовала свое освободительное обещание. Почему? Только Американская революция избежала «социального вопроса в форме ужасающей дилеммы массовой бедности». Французская же революция, напротив, была разрушена, когда требование свободы было заменено требованиями бедных о хлебе, требованиями, которые затопили политическую сферу телами и их нуждами и привели к Террору.

Когда [множество] появилось на сцене политики, вместе с ним появилась необходимость, и результатом стало то, что власть старого режима стала бессильной, а новая республика оказалась мертворожденной; свободу пришлось сдать необходимости, настоятельности самого жизненного процесса. …Это была необходимость, насущные нужды народа, которые развязали террор и послали Революцию к ее гибели… революция изменила свое направление; она больше не была направлена на свободу, целью революции стало счастье народа.

Почему борьба с нуждой враждебна революционному стремлению к освобождению? Почему потребности отменяют свободу? Арендт пишет: «Бедность — это больше, чем лишение, это состояние постоянной нужды и острой нищеты, чье бесчестие состоит в ее дегуманизирующей силе; бедность отвратительна, потому что она ставит людей под абсолютный диктат их тел, то есть под абсолютный диктат необходимости, как все люди знают ее из своего самого интимного опыта вне всех спекуляций. Именно под абсолютным диктатом необходимости множество устремилось на помощь Французской революции, вдохновило ее, двигало вперед и в итоге послало к гибели, ибо это было множество бедных. Когда они появились на сцене политики, необходимость появилась вместе с ними, и результатом стало то, что власть старого режима стала бессильной, а новая республика оказалась мертворожденной; свободу пришлось сдать необходимости, настоятельности самого жизненного процесса».

Критика Арендт социального существенно отличается от хайековской. Самое пагубное наследие современности для политической жизни, общество — это театр для производства, благосостояния, потребностей и