На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

законы, а также другими способами изоляции законодательной власти от демократической воли или подотчетности. То, что каждый из этих элементов был важной частью американского политического ландшафта в неолиберальные десятилетия, помогает объяснить, почему и как неолиберальная логика так легко укрепилась без открытого нападения на представительную демократию.

Как в неолиберальной мысли, так и на практике, критика демократии и политического маскируется под защиту индивидуальной свободы, особенно у Фридмена и Хайека. Ограничение сферы политической власти во имя свободы оправдывает отмену регулирующего государства (при одновременном превращении самого государства в объект регулирования) и ограничение политического голоса народа. Фридмен предлагает эту программу в наиболее знакомом либертарианском ключе, Хайек наиболее чутко относится к сложностям сдерживания политической власти, а ордолибералы наиболее откровенны в лишении демократии государства, связанного механизмом, который они называют «экономической конституцией». Каждый из них довольствуется тем, что голосование и личные свободы составляют пределы демократии, и каждый, на практике или в качестве нормы, одобряет авторитарный либерализм — недемократическую политическую власть, поддерживающую частные свободы. Давайте теперь рассмотрим взгляды каждого из них подробнее.

Милтон Фридмен

Из основополагающих неолиберальных интеллектуалов только Милтон Фридмен продвигает дело неолиберальной экономики через «демократию», свободно определяемую как «политическая свобода» или «индивидуальная свобода». «Капитализм и свобода» посвящена доказательству несостоятельности демократического социализма и социальной демократии: «существует тесная связь между экономикой и политикой … возможны только определенные комбинации политических и экономических устройств, и … общество, которое является социалистическим, не может также быть демократическим в смысле гарантии индивидуальной свободы». Аргумент Фридмена о взаимозависимости экономической и политической свободы основан как на синергии, так и на сходстве. Исторически, настаивает он, настоящая политическая свобода родилась только с капитализмом, и два вида свободы почти всегда соединены. Более того, если в обществе присутствует только один из двух, то он со временем породит или обеспечит другой. Логически его утверждение основывается на том факте, что свободные рынки («конкурентный капитализм») требуют ограниченного правительства и четкого отделения экономической власти от политической, что «таким образом позволяет одной форме власти уравновешивать другую». Капитализм в этом изложении непреднамеренно способствует свободе, ограничивая и сдерживая правительство.

Однако здесь речь идет о гораздо большем, чем размер и сфера влияния правительства. Для Фридмена любой вид осуществления политической власти, включая власть народных большинств, угрожает свободе как в экономической, так и в политической жизни. По этой причине он выступает против почти всего законодательства, принятого демократическим путем. Почему? Для Фридмена двойная опасность, создаваемая осуществлением политической власти, связана с ее присущей концентрацией (рынки, напротив, естественным образом рассеивают власть) и фундаментальной зависимостью от принуждения (от которого рынки уклоняются в пользу выбора). Кроме того, политическая власть требует или навязывает единообразие, в то время как рынок «допускает широкое разнообразие» — вместо того чтобы подчиняться большинству, «каждый человек может голосовать, так сказать, за цвет галстука, который он хочет, и получить его».

Признавая, что определенная мера политической власти необходима для обеспечения безопасности обществ и установления как «правил игры», так и арбитража для рынков (законы о собственности и договорах, денежная политика и т. д.), для Фридмена все политические мандаты являются простым вычитанием из свободы. «Фундаментальная угроза свободе — это власть принуждать, будь она в руках монарха, диктатора, олигархии или временного большинства». Даже демократическое законодательство подрывает свободу, поскольку навязывает волю большинства меньшинствам. Рынки, напротив, всегда позволяют преобладать индивидуальным предпочтениям, что эквивалентно получению всего, за что человек голосует. В то же время рынки «изымают организацию экономической деятельности из-под контроля политической власти», позволяя «экономической силе быть сдерживающим фактором для политической власти, а не ее усилением».

Фридмен ближе к чистому либертарианству, чем другие основоположники неолиберализма. Тем не менее, он четко формулирует их общий идеал разделения экономической и политической власти, даже подтверждая важность государства в создании условий для рынков. Он также присоединяется к ним в отождествлении политической жизни исключительно с принуждением и в сведении смысла свободы к отсутствию принуждения. Это дискредитирует любую форму сильной демократии, а не только социальную демократию. С другой стороны, Фридмен, как и его соратники, легитимизирует политический авторитаризм для создания либерализованных рынков, как, например, режимы, установленные в пост-Альенде Чили и пост-Саддаме Ираке. Как мы увидим, очерняя «демократию» образом мажоритарного принуждения, с одной стороны, и отделяя важность государственной власти для стабилизации рынков от вопроса личной свободы, с другой, Фридмен, как и Хайек, полностью устраняет ценность демократизированной политической власти.

Фридрих Хайек

Эффективное ограничение власти — важнейшая проблема общественного порядка. Правительство незаменимо для формирования такого порядка лишь для защиты всех от принуждения и насилия со стороны других. Но как только, чтобы достичь этого, правительство успешно претендует на монополию на принуждение и насилие, оно становится также главной угрозой индивидуальной свободе. Ограничить эту власть было великой целью основателей конституционного правления в семнадцатом и восемнадцатом веках. Но стремление обуздать власть правительства было почти невольно оставлено, когда начали ошибочно полагать, что демократический контроль над осуществлением власти обеспечивает достаточную защиту от ее чрезмерного роста.

— Фридрих Хайек, «Право, законодательство и свобода», Том 3

Критика Хайеком Жан-Жака Руссо еще более язвительна, чем его критика Кейнса и Маркса. Для Хайека «Общественный договор» содержит все принципы, ответственные за заблуждение современных людей относительно природы свободы и правительства — он вырывает демократию из либерализма, погружает ее в народный суверенитет и прославляет государство. С помощью концепции общей воли Руссо также развязывает законодательную власть, независимо от того, насколько опасными или не соответствующими справедливости могут быть законодательные действия.

Хайек отдает предпочтение тому, что он называет «эмпирической и несистематической британской традицией» современной политической мысли (включающей Берка, а также Локка и шотландское Просвещение) и питает отвращение к континентальной традиции. Он описывает первую как основанную на «интерпретации традиций и институтов, которые выросли спонтанно», а вторую — как позорно спекулятивную, рационалистическую, романтическую и утопическую. В его время, говорит он, это противостояние проявляется как противопоставление «либеральной демократии» и «социальной или тоталитарной демократии». Затем Хайек с одобрением цитирует Якоба Талмона из «Истоков тоталитарной демократии»: одна традиция «усматривает сущность свободы в спонтанности и отсутствии принуждения, другая полагает, что она реализуется лишь в преследовании и достижении абсолютной коллективной цели. …Одна выступает за органичный, медленный, полусознательный рост, другая — за доктринерскую преднамеренность; одна — за процедуру проб и ошибок, другая — за навязывание единственно верной модели». Для Хайека все, что не так с республиканской демократией и социальной демократией, не говоря уже о социализме и