На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

Сегодня единственными обладателями власти, не обузданной никаким связывающим их законом и движимыми политическими необходимостями самовольной машины, являются так называемые законодатели. Но эта преобладающая форма демократии в конечном счете саморазрушительна, потому что она возлагает на правительства задачи, по которым согласованного мнения большинства не существует и не может существовать. Поэтому необходимо обуздать эти силы, чтобы защитить демократию от самой себя.

«Политическое» — термин XX века, вдохновленный работами Макса Вебера и по-разному интерпретированный Карлом Шмиттом, Ханной Арендт, Клодом Лефором, Полем Рикером, Шелдоном Волином, Эрнесто Лаклау и Шанталь Муфф. Эти различия здесь рассматриваться не будут, равно как и мы не будем углубляться в возможность того, что масштабная тематизация «политического» в XX веке является случаем совы Минервы, вылетающей в сумерках, хотя именно это неявно утверждала Арендт и чего опасался Шмитт. Однако наше внимание сосредоточено на важности этого термина для осмысления производства настоящего неолиберализмом.

Отличаемое от политики, «политическое» относится не столько к явным институтам или практикам, не совпадает с государствами и не сводится к частностям политической власти или политического порядка. Скорее, политическое обозначает театр обсуждений, властей, действий и ценностей, где осмысляется, формируется и управляется общее существование. Политическое неизбежно связано с определением координат справедливости и порядка, но также с безопасностью, экологией, чрезвычайными ситуациями. Отличительные формы власти — будь то правовые или решения, разделяемые или автократические, неконтролируемые или легитимные и подотчетные — являются признаками политического, но именно специфические формы разума придают ему форму в любое время и в любом месте. Силы политического порождаются (минимальным) сообществом, которое оно собирает, но не методичным, прослеживаемым образом, как труд, по мысли марксистов, порождает прибавочную стоимость. Речь также не идет о надстройке; политическое — не просто отражение социальных сил, сцена, на которой разыгрываются «реальные битвы» гражданского общества. Скорее, политическая власть всегда материализуется и обретает форму благодаря особой рациональности, форме разума и его затемнениям, набору норм и их порождающим эффектам. Как напоминает нам Мишель Фуко, власть не независима от конструирования истины и не сводима к истине, и политическая власть не исключение.

Пейс Шмитта и Арендт, политическое не несет онтологических основ и не имеет исторически неизменных характеристик и координат. Оно не автономно от других сфер или властей; будучи пористым, нечистым и неограниченным, оно пронизано экономическими, социальными, культурными и религиозными силами и ценностями. Тем не менее, политическое уникально в том, что направляет судьбу, даже жизнь и смерть, крупномасштабных человеческих и нечеловеческих миров. Это также особое жилище смысла для народа, порождающее индивидуальную и коллективную идентичность по отношению к другим. Прежде всего, только политическое содержит возможность демократии, понимаемой как правление народа. Демократия без политического — оксюморон; разделение власти, которое подразумевает демократия, является уникальным политическим проектом, требующим взращивания, обновления и институциональной поддержки. Легитимность демократии проистекает исключительно из политических лексиконов и установлений.

Неолиберальные мыслители относились к политическому с недоверием и, как мы вскоре подробно рассмотрим, были открыто враждебны как его суверенной, так и демократической разновидностям. Таким образом, неолиберализм стремится ограничить и сдержать политическое, оторвать его от суверенитета, устранить его демократическую форму и истощить его демократические энергии. От его «постидеологических» устремлений и утверждения технократии до экономизма и приватизации государственной деятельности, от его безудержного неприятия эгалитарного «этатизма» до попыток делегитимации и сдерживания демократических притязаний, от стремления ограничить избирательные права до цели резко ограничить определенные виды этатизма — неолиберализм стремится одновременно сузить и дедемократизировать политическое. Для этой цели неолибералы продвигали деполитизированные государства и наднациональные институты, законы, которые «окружали бы и защищали пространство мировой экономики», управление по образцу бизнес-принципов и субъектов, ориентированных на интерес и дисциплинированных рынками и моралью.

Менеджмент, право и технократия вместо демократических обсуждений, состязательности и разделения власти: несколько десятилетий этой многогранной враждебности к демократической политической жизни породило в неолиберализированных популяциях, в лучшем случае, широкую дезориентацию относительно ценности демократии, а в худшем — порицание ее. Однако поскольку политическое было принижено и атаковано, но не уничтожено, в то время как сама демократия была урезана и обесценена, недемократические и антидемократические политические силы и энергии в неолиберализированных порядках разрослись по величине и интенсивности. Таким образом, такие неолиберальные эффекты, как растущее неравенство и незащищенность, породили гневные праворадикальные популизмы и политических демагогов у власти, которые не соответствуют неолиберальным мечтам о умиротворенных, упорядоченных гражданах, денационализированных экономиках, «тощих», но сильных государствах и международных институтах, сосредоточенных на облегчении накопления капитала и стабилизации конкуренции.

С одной стороны, очевидно, что неолиберальная атака на политическую жизнь способствовала сегодняшним антидемократическим бунтам. Неолиберальная политика стремится ослабить политический контроль над экономическими акторами и рынками, заменяя регулирование и перераспределение рыночной свободой и неограниченными правами собственности. Годы Рейгана-Тэтчер были сформированы рефреном о том, что «правительство — это проблема, а не решение» как экономических, так и социальных проблем, рефреном, который стал предлогом для снижения налогов, демонтажа государства всеобщего благосостояния и раскрепощения капитала от всякого рода ограничений, включая ограничения, налагаемые переговорной силой профсоюзов. Однако вызов политическому контролю пошел дальше, дедемократизируя политическую культуру и субъектов внутри нее. На президентских выборах в США в 2000 году Джордж Буш-младший стал иконой этого процесса как первый обладатель степени MBA, занявший пост президента. Другая икона появилась во время кампании 2016 года — застройщик, превративший свое отсутствие политических знаний и опыта в причину избрать его президентом.

Война Дональда Трампа с «вашингтонским болотом» и обещание привнести бизнес-принципы и «искусство сделки» в Овальный кабинет дополнялись стремлением его главного приспешника, Стива Бэннона, «деконструировать административное государство» и приватизационными программами его назначенцев в кабинет, многие из которых также имели мало или вообще не имели политического опыта до того, как возглавить правительственные ведомства. Неолиберальная демонизация «этатизма» также дала почву для в иных условиях маловероятных альянсов между экономическими либертарианцами, плутократами, вооруженными праворадикальными анархистами, бдителями из Ку-клукс-клана. Короче говоря, по мере того как принцип «убрать правительство с нашей шеи» превращался в обобщенную враждебность к политическому, он оживлял движение, утверждающее авторитарный либерализм в одних сферах и авторитарный морализм в других. Таково было бы краткое объяснение того, как мы от неолиберализма пришли к настоящему.

С другой стороны, в аргументе о том, что неолиберальная антиполитика породила всплеск антидемократического авторитаризма по всему евроатлантическому пространству, многое не сходится. Как именно народное влечение к политическим сильным людям и требования «сильного правового государства» рождаются из рациональности, которая рассматривает концентрированную политическую