На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

и действительно историческими возможностями, то Хайеку разумно присоединиться к своим коллегам-неолибералам в признании легитимности авторитаризма в переходе к либерализму, оправдывая таким образом Пиночета или Бремера и перевороты или войны, которые их привели к власти.

Помимо санкционирования авторитарного либерализма, именно эти две пары противоположностей — демократия против авторитаризма и либерализм против тоталитаризма — порождают в остальном парадоксальное понятие «излишеств демократии». Все неолибералы использовали эту фразу, чтобы упрекнуть социальные движения 1960-х годов и расширенную «сферу государственных действий, направляемых демократическими решениями». Хайек неоднократно заявляет, что демократия — это метод принятия решений, «не благо само по себе» и не принцип общего применения. «В то время как догматичный демократ считает желательным, чтобы как можно больше вопросов решалось большинством голосов, либерал полагает, что существуют определенные пределы круга вопросов, которые должны таким образом решаться». «Ключевая концепция» догматичного демократа «Народный суверенитет». Однако именно печально известный отчет Трехсторонней комиссии 1975 года популяризировал обвинение в «избытке демократии». Утверждение отчета о том, что демократия находится в кризисе из-за своей безграничной сферы влияния и энергий, было взято прямо из неолиберальной книги, поскольку оно связывало возросшие требования к социальному государству с уменьшением уважения к автономным государственным функциям и авторитету и рассматривало оба эти явления одновременно как симптомы и ущерб от этого излишества. Авторы сжимают эту мысль: «Жизнеспособность демократии в Соединенных Штатах в 1960-е годы привела к существенному росту государственной активности и существенному уменьшению государственного авторитета».

Если слишком много демократии означает слишком много социального государства в сочетании со слишком малым уважением к политической власти (последней проблеме способствует замещение функций семьи социальным государством и замещение морального закона социальной справедливостью), то ясно, что цель Хайека по ограничению правительства далеко выходит за рамки уважения и защиты рынков. Органически развившиеся правила поведения, основанные на унаследованных общих принципах, не только должны оставаться нетронутыми, но и становиться доминирующими. Уважение к частной собственности, половым нормам и другим традиционным представлениям — вот истинные основы свободного, нравственного и упорядоченного общества. Вот как Хайек превращает их в ограничения для правительства, особенно для демократии: «Именно принятие общих принципов превращает собрание людей в сообщество. И это общее принятие является непременным условием свободного общества. Группа людей обычно становится обществом не путем установления для себя законов, а путем подчинения одним и тем же правилам поведения. Это означает, что власть большинства ограничена этими общепринятыми принципами и что за их пределами не существует легитимной власти».

«За их пределами не существует легитимной власти» — этой фразой Хайек призывает все «общепринятые принципы», а не только те, что обеспечивают рынки, чтобы ограничить политическую власть. Именно эти принципы отсекут голову королю, то есть устранят как политический суверенитет, так и суверенитет политического.

На этом этапе должно быть ясно, что Хайек в своем низвержении политики далеко выходит за рамки критики социальной демократии и народного суверенитета или защиты рынка. Он радикально отвергает, даже инвертирует, формулировку Аристотеля о политической жизни как делающей людей свободными. Он отвергает формулу Руссо об обретении моральной и политической свободы через общественный договор и даже отвергает классическую либеральную договорную традицию легитимации. Для Хайека наша свобода основана ни в законе, ни в политике, а в развившихся, часто не выраженных словами принципах поведения и мнения, формирующих сплоченный народ, принципах, которые мы «свободно» принимаем и которым следуем. Политическая власть — концентрированная, осуществляемая сверху — отрицает эту свободу принуждением и нарушает, подавляет или заменяет эти развившиеся и проверенные принципы сообщества искусственностью и рационализмом. Демократия усугубляет этот ущерб правлением большинств и частных интересов, маскирующихся под общественные. Таким образом, политическое в целом и демократия в частности наталкиваются на пределы, установленные общепринятыми принципами, которые создают и связывают сообщества.

Озабоченность Хайека угрозой, которую демократия представляет для органически развившихся норм сообщества, а не только для свободы, раскрывает логику, лежащую в основе того, что левые часто считают непоследовательностью или лицемерием современных правых, а именно их цель одновременно укреплять индивидуальные свободы и расширять сферу влияния традиционных ценностей. Однако эти цели вполне совместимы в доктрине, предлагаемой Хайеком. Де-демократизируя государство и выводя его из сферы равенства, можно на законных основаниях защитить от государственного вмешательства не только рынки, но и общепринятые принципы народа, от расовых норм до религиозных, и позволить им законно регулировать поведение. Обход мандатов по десегрегации школ через стратегии местного контроля или приватизации (ваучеры, «выбор школы»), отказ предоставлять некоторые услуги посредством таких мер, как «Закон о восстановлении свободы вероисповедания», сохранение христианской иконографии в общественных зданиях или вокруг них — все это становится возможным благодаря ограничению, наложенному на политическое там, где оно сталкивается с нормами сообщества или индивидуальными свободами (или, как будет показано в главе 4, там, где нормы сообщества кодифицированы юридически и поддерживаются как индивидуальные свободы). В своей истории неолиберальной школы публичного выбора Нэнси Маклин прослеживает стратегии Института Катона по противодействию или отмене федерального законодательства о расовом равенстве на Юге. Эти стратегии опирались на расширенные права штатов (нормы сообщества), свободы по Первой поправке (индивидуальная свобода) и приватизацию школ, парков, бассейнов и прочего (рыночная свобода). Эти стратегии иллюстрируют антидемократическое сопротивление неолиберализма социальному и экономическому равенству. Они также показывают, в какой степени неолиберализированная демократия, лишенная суверенитета и законодательства во имя общего блага, оторванная от преследования общественного интереса или социальной справедливости, ограниченная в возможности затрагивать индивидуальные свободы, рынки и развившиеся нормы сообщества, имеет мало что делать и мало власти для этого.

Ордолибералы

Ордолиберальная концепция политического сложна и внутренне разнообразна. Мы сосредоточимся только на их стремлении построить сильное и технократическое государство, их беспокойстве по поводу демократии и их защите авторитарного либерализма. При этом анализе важнее всего помнить, что ордолибералы разделяют настороженность Фридмена и Хайека в отношении политического, но не их отвержение государственного суверенитета. Они стремятся де-демократизировать государство и заменить его таким, которое поддерживается технической экспертизой, управляется компетентными властями и связано с принципами либерализированной, конкурентной экономики.

Идея «экономической конституции» — уникальный вклад ордолибералов в неолиберальную теорию отношений между государством и экономикой. Как мы увидим, это не буквальный документ, а способ ориентации государства на поддержку структуры, основных элементов и динамики рынков, особенно конкуренции и ценового механизма. Цель экономической конституции — связать государство с экономическим либерализмом; признание, которое она делает, заключается в том, что эта приверженность не является ни естественной, ни гарантированной, но должна быть обеспечена политически — капитализм, понимали ордолибералы, не имеет единой формы. Таким образом,