На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

всем другим вопросам, неолибералы и социальные консерваторы соглашались в том, что семейные узы необходимо поощрять — а в пределе и принудительно укреплять». Купер видит, что оба направления придерживаются принципов елизаветинских законов о бедных, в которых, среди прочего, «семья, а не государство, несла бы основную ответственность за инвестиции в образование, здоровье и благосостояние детей». В то время как неоконсерваторы продвигали семейные ценности по моральным причинам, а неолибералы — по экономическим, их повестки сошлись в политике, посредством которой «естественные обязательства» и «альтруизм» семей заменяли бы государство всеобщего благосостояния и действовали бы одновременно как «примитивный договор взаимного страхования и … необходимый противовес рыночным свободам». Более того, для неолиберальных интеллектуалов и политиков семья была не просто страховочной сеткой, но и дисциплинарным контейнером, и структурой авторитета. Они рассчитывали на нее, чтобы обуздать излишества демократии и подрыв авторитета, которые, как они считали, провоцируются мерами социального государства, особенно социальными выплатами и государственным высшим образованием. Если индивидов можно было бы вернуть к зависимости от семьи во всем — от внебрачных детей до затрат на колледж, — они также вновь подчинились бы ее авторитету, морали и экономической дисциплине.

Взаимная эксплуатация: За последние несколько десятилетий исследователи Нэнси Маклин, Майкл Линиш, Сьюзан Хардинг, Линда Кинц и Бетани Мортон предвосхитили то, что блестяще применила на практике предвыборная кампания Трампа в 2016 году. Каждый из них вносит вклад в понимание того, как христианские традиционалисты могли быть «куплены» неолибералами, озабоченными другими задачами — от дерегулирования отраслей и снижения налогов для корпораций до оспаривания законов и политики, направленных на расовое равенство. Нэнси Маклин утверждает, что виргинская школа публичного выбора неолиберализма, щедро финансируемая братьями Кох, хорошо понимала важность привлечения христиан-евангелистов к проекту оспаривания демократии с помощью плутократии белых мужчин. Маклин пишет: «В решении Коха заключить мир … с религиозными правыми царил цинизм, несмотря на то, что многие либертарианские мыслители … были атеистами, смотревшими свысока на верующих в Бога. Но организаторы, мобилизовавшие белых евангелистов для политических действий — такие люди, как преподобный Джерри Фалуэлл, Ральф Рид и Тим Филлипс, — сами были предпринимателями, так что можно было найти общую почву. Религиозные предприниматели были рады продавать либертарианскую экономику своей пастве — прежде всего, оппозицию государственному школьному образованию и призывы полагаться на семейное обеспечение или благотворительность вместо государственной помощи».

Кампания Трампа, в особенности Стив Бэннон, рано осознала важность голосов белых евангелистов. И, вступив в должность, Трамп постоянно подбрасывал этой группе мясные кости — по вопросам Иерусалима и расширения влияния церквей в гражданской, образовательной и политической жизни. Сегодня белые евангелисты составляют лишь 17 процентов населения США, но на них приходится целая половина базы Трампа. Тим Альберта пишет: «Евангелисты не верят, что Трамп — один из них, как бывшие президенты Картер или младший Буш, но никогда еще президент не угождал им так непосредственно». Ральф Рид, председатель коалиции «Вера и свобода», который возглавлял борьбу евангелистов за спасение от обвинений в сексуальном насилии кандидатуры судьи Кавано в Верховный суд и выступал против санкций Саудовской Аравии после убийства журналиста Джамаля Хашогги, откровенно говорит о разнице между религиозными убеждениями и характером политических битв, необходимых для их продвижения. Джерри Фалуэлл-младший, глава Университета Либерти, сыгравший ключевую роль в обеспечении голосов евангелистов за Трампа, столь же прямолинеен: «Консерваторам и христианам нужно перестать выбирать „хороших парней“. Они могут быть прекрасными христианскими лидерами, но США нужны уличные бойцы вроде @realDonaldTrump на всех уровнях власти, потому что либеральные фашисты-демократы играют всерьез, а многие республиканские лидеры — просто стадо слабаков!»

Взаимная эксплуатация между религиозными фанатиками (и их последователями) и нерелигиозными честолюбивыми политиками едва ли беспрецедентна — Макиавелли был одним из самых блистательных и ранних ее картографов. Однако откровенный трансакционализм и политизация самих религиозных ценностей являются ярким выражением нигилизма, который будет подробнее рассмотрен в главе 5. Открытая терпимость к чужим ценностям в обмен на продвижение собственной нетерпимой моральной повестки возможна лишь тогда, когда моральные ценности, парадоксальным образом, утратили свой моральный вес, когда «сами ценности оказались обесценены», как выразился Ницше. Это было наглядно продемонстрировано на внеочередных выборах в сенат США в Алабаме в декабре 2017 года: стремясь победить «безбожного демократа», который в молодости боролся с Ку-клукс-кланом как адвокат, евангелисты подавляющим большинством проголосовали за обвиняемого в педофилии кандидата, который приравнивал Коран к «Майн кампф». Современный христианский национализм имеет в своей основе этот контрактуализм: «Суть в том, что Бог может использовать кого угодно, пока они продвигают идеалы или ценности христианского национализма, — утверждает один социолог религии, — все сводится к quest for power [жажде власти] и тому, что служит цели в данный политический момент». Вера в то, что Бог явно избрал Дональда Трампа своим орудием для создания более христианского мира или наступления Конца света, распространена среди белых евангелистов.

Каждое из приведенных выше объяснений проливает свет на важные аспекты современной политики. Однако ни одно из них не схватывает место традиционной морали — как охраняющей семью, так и проистекающей из нее — в неолиберальной рациональности. Хотя некоторые ордолибералы сформулировали это место в своей заботе о «ре-встраивании» пролетаризированного субъекта в авторитет и обеспечение семьи, наиболее сильное теоретическое выражение оно обретает в работе Фридриха Хайека. Для Хайека соотношение рынков и морали в неолиберальном проекте не имеет ничего общего с дополнениями, гибридностью, резонансом, конвергенцией или взаимной эксплуатацией. Скорее, рынки и мораль, одинаково важные для процветающей цивилизации, укоренены в общей онтологии спонтанно развивающихся порядков, порождаемых традицией. Эта онтология предполагает полную совместимость между дисциплиной и свободой, наследием и инновациями, эволюцией и стабильностью, авторитетом и независимостью. Более того, далекая от того, чтобы составлять компенсаторную программу для противодействия разрушительным последствиям капитализма, концепция Хайека стремится культивировать и расширять «условности и обычаи человеческого общения», чтобы создать crucial bulwark [решающую преграду] против ошибочных замыслов борцов за социальную справедливость и деспотизма чрезмерно вмешивающегося государства, к которым эти замыслы неизбежно приводят.

Фридрих Хайек о традиции

Для Хайека свобода требует отсутствия явного принуждения со стороны других людей, будь то принуждение прямое или осуществляемое через политические институты. Свобода для Хайека — это не эмансипация, не власть осуществлять свою волю и не вседозволенность. Действительно, это даже не выбор. Что важно, это также не независимость от традиций, порождающих правила поведения и привычки следовать им. Хайек пишет в одной из своих записных книжек: «Ограничение — это условие, а не противоположность свободы». Но какое ограничение может быть не-принудительным?