На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

государство, связанное экономической конституцией, обеспечивающей экономический либерализм, является противоположностью того, что ордолибералы называют «экономическим государством» (и что мы называем «социальным государством»), которое они считают имеющим двойной порок: быть слабым государством и ослаблять капитализм. Идеальное ордолиберальное государство автономно от экономики, но посвящено ей; напротив, экономическое/социальное государство интегрировано с экономикой, подрывая политическую автономию и способность и искажая рынки.

Уже это ясно показывает, что ордолибералы в равной степени озабочены ущербом, который демократия наносит как государствам, так и рынкам. «Экономическое государство» страдает от отсутствия независимого формирования и исполнения воли; оно подчиняется влиятельным группам интересов (включая рабочих или бедных), с одной стороны, и подвержено экономическим колебаниям, с другой. «Любая серьезная экономическая депрессия потрясает само государство, — пишет Вальтер Ойкен, — демонстрируя скованность государства экономикой». Такое государство не может «принимать собственные решения» или «реализовывать чисто государственные интересы», и такие государства также «ограничивают инициативу предпринимателя», сковывают силы развития и калечат «регулятор экономики — ценовую систему». Ущерб экономике, в свою очередь, истощает возможности связанного с ней государства.

Если ордолибералы уникальны среди неолибералов в утверждении, что социальные государства слабы, скомпрометированы и не обладают независимой властью для экономики, они разделяют с другими убеждение, что демократия — корень проблемы. Ойкен открыто порицает «демократизацию мира и последовавшее за этим высвобождение демонических сил народов». «Разрушение либеральных государств», утверждает он, было «насильственно вызвано… массами», которые требовали «интервенционизма и экономического государства», что привело «к противоположному тому, чего они добивались: ослаблению государства и дезорганизации экономики».

Решение ордолибералов этой проблемы включает изоляцию государства как от демократии, так и от экономики. Это достигается тем, что политическая конституция становится скорее животворным этосом, чем суверенным документом, и дополнением этой политической конституции экономической. Политическая конституция, пишет Франц Бём, «устанавливает непреходящий телос нации, так что организационные основы рассматриваются не столько с точки зрения их технической полезности, сколько с точки зрения их соответствия духу и гению нации».

Вовсе не устанавливая правовые принципы, политическая конституция кодифицирует дух «народа, который формируется на протяжении долгого времени через кровь и историко-эмоциональный опыт». Эта кодификация «особого морального мировоззрения народа, или лучшего духа народа», который Бём иногда называет «властью народа», — это как раз не формулировка индивидуальных или коллективных прав и полномочий. Таким образом, уже в бёрковской формулировке, предлагаемой Бёмом, содержится резкий отход от демократии: политическая конституция обязывает государство защищать непрерывность духа, истории и опыта нации. (Именно выполнение этого обязательства современные европейские партии белых националистов считают своим требованием к государству, даже если их вариант отличается от того, что имел в виду Бём.)

Дополнение политической конституции, обеспечиваемое экономической конституцией, которую Бём называет «практико-технической», отчасти необходимо потому, что «добрая воля и социальный моральный облик экономического сообщества не могут самостоятельно справиться с народнохозяйственной задачей». Капиталистические экономики не являются самоподдерживающимися или самовосстанавливающимися, и сами капиталисты не могут обеспечить необходимое управление экономикой. Экономическая конституция также необходима потому, что морально-политическое сообщество сталкивается с «конкретным выбором среди множества возможных экономических порядков». Этот выбор, добавляет Бём, должен быть практичным, функциональным и изолированным от сиюминутных требований. Его применение и управление, в свою очередь, требуют технического плана для технического порядка, управляемого техническими экспертами. Конституционно закрепленная приверженность рыночной экономике должна последовательно и во времени связывать государственных акторов, точно так же, как политическая конституция связывает государственных акторов с духом нации. И то, и другое ограничивает и направляет государство. Ни то, ни другое не наделяет народ властью и не утверждает демократию.

Настаивая на технической экспертизе для руководства беспристрастными государственными действиями в интересах рынков, ордолибералы не разделяют подозрений Хайека в отношении науки в этой сфере. Напротив, сложность управления капитализмом требует специализированных, экспертных знаний, уподобляемых ордолибералами знаниям, необходимым для поддержания любой сложной машины. В отличие от идеологов, управляющих плановой экономикой, утверждает Ойкен, технократы, управляющие капиталистической, будут глубоко погружены в экономическую теорию и ее приложения. Однако этим экспертам (соответственно) не хватает политического авторитета и способности распространять свои знания как власть. Отсюда важность заложить в ордолиберальное государство то, что Бём называет «четким, непререкаемым выражением политической воли». Он пишет: «Единственные порядки, равные этой задаче, — это те, что порождены сознательной и разумной политической волей и авторитарным руководящим решением, основанным на экспертных знаниях: здесь нет места для тихого роста, для упорядоченного формирования действий в недрах самой экономики или снизу вверх. Подобные социальные Вавилонские башни … могут привести лишь к безнадежному вавилонскому столпотворению, если упорядочивающий идеал — единственный элемент, стремящийся представлять единство и придавать смысл целому во всех его частях — не будет основан на фразе: всё повинуется моей команде!»

Бём описывает своего рода неолиберализированный гоббсизм: государство, состоящее из авторитета и решения, основанных на технических экономических знаниях, чтобы обусловливать и корректировать рынки. Поразительно близкое соответствие Европейского Союза этому видению в управлении его посткризисным (после 2008 года) фискальным кризисом привело нескольких ученых к утверждению, что ЕС стал ордолиберальной политикой. Если это верно, то его «демократический дефицит» теперь является внутренней, а не случайной и легко решаемой частью проекта.

К этому моменту должно быть ясно, что в отличие от Хайека и Фридмена, авторитарно-технократический либерализм для ордолибералов — не переходная фаза, а скорее подходящая форма правления для современного капитализма. Ордолиберальные государства не могут принимать участие граждан или демократическое разделение власти; скорее, они формируются «четким и непререкаемым выражением политической воли», основанным на технической экспертизе. Управление капитализмом требует неполитического, недемократического управления информированными экспертами властями, которые вмешиваются «не на рынок, а для рынка … в условия рынка». Этот экономический «третий путь» (ни laissez-faire, ни государственное регулирование или собственность) возможен только если государство изолировано как от политических интересов, так и от демократического принятия решений. Однако это недемократическое государство не обязательно должно быть антилиберальным, даже в кризисе, даже когда его авторитарные черты явно проявляются. Введение мер строгой экономии и другой политики, которая бьет по определенным группам населения, вырывает их с корнем или доводит до нищеты, может не затрагивать личные свободы. Более того, сам рынок либерально упорядочен микроэкономическими принципами конкуренции и эффективного ценового механизма.

Хотя ордолиберальные предписания для неолиберального государства отличаются от предписаний Хайека и Фридмена, три школы неолиберализма разделяют отвержение сильной демократии и экспансионистского понятия политического, на котором покоится демократия. Они также разделяют цель связать политическую власть с поддержкой экономического либерализма и морального порядка. Даже сильный этатизм ордолиберализма ограничен таким образом. Таким образом, Кристиан Йёргес разграничивает разницу между шмиттианством (и его неявным одобрением нацизма)