На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

и ордолиберализмом: Шмитт стремился «установить приоритет политики над экономикой без учета права, в то время как ордолибералы хотели предписать стабильную правовую рамку для экономики, которую политика должна была бы уважать».Что пошло не так?

Неолиберальной мечтой был глобальный порядок свободно текущего и накапливающегося капитала, наций, организованных традиционной моралью и рынками, и государств, ориентированных почти исключительно на этот проект. Прикованное к требованиям рынков, которые не являются ни самостабилизирующимися, ни устойчиво конкурентными, неолиберальное государство, с его приверженностью свободе и законотворчеству только универсальных правил, также защищало бы традиционный моральный порядок от вторжений рационалистов, плановиков, перераспределителей и других эгалитаристов. Для этого демократию отделили бы от народного суверенитета и понизили бы с цели до средства, облегчающего мирную передачу власти. Гражданство было бы сведено к голосованию, законодательство — к созданию универсальных правил, суды — к арбитражу. В этом видении внутри национальных государств демос не правил бы, но, что важно, также не правили бы капитал или его наиболее могущественные сегменты. Для неолибералов плутократия не более друг проекту рационально организованного государства, направленного на защиту сфер рынков и морали, чем демократия. И демократии, и плутократии будут инструментализировать государства в своих интересах, одновременно ослабляя их управленческий потенциал, расширяя их охват и проникновение в общество, тем самым подрывая здоровье экономики, конкуренции и свободы.

Поскольку должным образом устроенное неолиберальное государство де-демократизировано и лишено суверенитета, его авторитет усилился бы, а граждане были бы политически умиротворены. Задача государства по обеспечению условий для рынков усложняется по мере усложнения экономики, что делает технократию необходимой и дополнительно принижает ценность или даже саму возможность демократического участия. Технократия также служит буфером против неизбежных попыток могущественных рыночных игроков исказить конкуренцию. Отсюда ордолиберальная мечта об авторитарном либеральном порядке, связанном экономической конституцией и направляемом технократами. Отсюда цель Хайека о строгом разделении властей, жестких ограничениях на сферу законодательства и замещении государственного суверенитета принципами рынков и морали. Отсюда усилия школы публичного выбора направлять и сдерживать законодательную власть через поправку о сбалансированном бюджете и использовать «замки и засовы», чтобы обезопасить капитализм от демократического оспаривания или вмешательства.

Цель демонтажа общества, удушения демократии, обуздания и перепрограммирования государства состояла в нейтрализации целого ряда коррумпирующих сил — могущественных рыночных игроков, эгалитаристов и социальных инженеров, а также невежественных, мифотворящих масс. Однако в реально существующем неолиберализме что-то пошло не так, как и в марксистских революциях прошлого века, что является одной из причин столь большой путаницы в понимании того, что такое неолиберализм и кто виноват в его экономических и политических катастрофах. Демократию действительно задушили и унизили. Однако эффект оказался противоположным неолиберальным целям. Вместо того чтобы быть изолированным от экономики и, следовательно, способным управлять ею, государство все больше инструментализируется крупным капиталом — все крупные отрасли, от сельского хозяйства и нефти до фармацевтики и финансов, держат руки на законодательном руле. Вместо того чтобы быть политически умиротворенными, граждане стали уязвимы для демагогической националистической мобилизации, порицающей ограниченный государственный суверенитет и наднациональное содействие глобальной конкуренции и накоплению капитала. И вместо того чтобы спонтанно упорядочивать и дисциплинировать население, традиционная мораль стала боевым кличем, часто лишенным содержания, поскольку ее используют в инструментальных целях. По мере того как антидемократические политические силы и энергии в конституционных демократиях росли по величине и интенсивности, они породили чудовищную форму политической жизни — управляемую могущественными экономическими интересами и народным рвением, лишенную демократических или даже конституционных координат, духа или подотчетности и, как ни парадоксально, лишенную тех ограничений или ограничиваемости, которых добивались неолибералы. Так партии «ограниченного правительства» превращаются в партии чрезмерной государственной власти и расходов.

Почему неолиберальное «низвержение политики» так сильно сошло с рельсов? Что оно не смогло учесть или рассмотреть, или что отравило его извне? Уильям Каллисон утверждает, что исключение сферы, динамики и сил политического приводит к «дефициту» как в неолиберальной теории, так и на практике. Неприятие политического и демократического помешало неолибералам тщательно теоретизировать обе эти сферы, что сделало их проект внутренне уязвимым (например, для продолжающегося доминирования крупных капиталистических интересов, особенно, но не только финансовых), а также не позволило им предвидеть трансформацию неолиберализма неконтролируемыми политическими силами, включая антидемократические бунты против его последствий. Этот «политический дефицит» был присущ не только основоположникам неолиберальной мысли. Экономисты, политики, законодатели и технократы, развернувшие неолиберализм как глобальный проект в 1990-х годах, были глубоко привержены его антиполитическим «постидеологическим» чертам, что является одной из причин, по которым они так пренебрежительно относились к политическим критикам и презирали политические протесты.

В своем провале глубоко осмыслить политическое неолиберализм парадоксальным образом разделяет ключевую слабость с марксизмом. Оба не только недостаточно теоретизируют политическую жизнь, но и отвергают размещение свободы (которую они, пусть и по-разному, ценят) в политической сфере, и оба фетишизируют независимость «экономики» от политического дискурса. Прежде всего, оба смешивают свою деконструктивную и нормативную критику политических властей (сверх тех административных, которые они хотят использовать) с практическим отмиранием этих властей «после революции».

Одним из результатов повторения неолиберализмом марксистской неудачи в решении вопроса о политической жизни и власти является его деформация тем, что он игнорирует. Реально существующий неолиберализм характеризуется государствами, находящимися под властью всех видов крупных экономических интересов и вынужденными иметь дело с населением, кипящим от злобы, гнева и обиды, не говоря уже о материальных потребностях. Хайек представлял порядок строго ограниченных и разделенных правительственных властей, в то время как сегодня суды творят право, законодательные органы создают политическую повестку, а исполнительная власть издает «указы», чтобы обойти и то, и другое. Ордолибералы представляли порядок, который подчинил бы демократию технократии в формулировании политики. Вместо этого законодательство в США доминирует необходимость удовлетворять как классу доноров, так и разгневанному электорату, что приводит к политической культуре логроллинга и «свинины» для плутократов и бросков мяса базе электората. В сегодняшней американской политике, поскольку политические партии должны завоевывать избирателей, но зависят от доноров, они тянут государство в двух направлениях. Лишь несколько крупных доноров заинтересованы в традиционных моральных ценностях, и немногие «ценностные избиратели» воодушевляются снижением налогов для корпораций. Сделки, конечно, возможны, и договорные отношения между этими силами теперь настолько нормализованы, что ничто не шокирует — самые вульгарные плутократы кланяются по мере необходимости, а самые ревностные религиозные деятели откладывают свои убеждения, когда того требуют политические обстоятельства. Группы, стремящиеся рефидеизировать государственные школы через системы ваучеров, молитвы и войны за учебники, часто открыто используют этот договорный язык. Однако, как будет показано в главе 5, это проистекает из нигилизма и усугубляет