На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

Однако Хайек не может быть так беспечен в отношении роли религии и религиозных верований в воспроизводстве традиции. Религиозные тщеславия персонификации и анимизма — это именно то, что он стремится разрушить в популярных представлениях о социальной и политической жизни, особенно опасное тщеславие суверенной интенциональности, замысла и воли. Как мы видели во второй главе, Хайек разделяет признание Шмиттом теологических основ политического суверенитета; однако, в отличие от Шмитта, Хайек также усматривает глубокую ошибку и опасность суверенитета в его теологической формулировке власти. Хайек пишет: «Мнимая логическая необходимость такого неограниченного источника власти просто не существует».

Вместо этого, вера в такую необходимость является продуктом ложного конструктивного толкования формирования человеческих институтов, которое пытается проследить их все до первоначального проектировщика или иного преднамеренного волевого акта. Однако основным источником социального порядка является не сознательное решение принять определенные общие правила, а существование среди людей определенных представлений о том, что правильно, а что нет. Что сделало возможным Великое общество, так это не намеренное навязывание правил поведения, а рост таких правил среди людей, которые мало представляли, каковы будут последствия их всеобщего соблюдения.

Если политический суверенитет укоренен в ошибочном убеждении, что общества упорядочиваются волей и замыслом, это убеждение должно быть устранено. Таким образом, Хайек стремится бросить вызов — концептуально и практически — антропоморфной версии божественной воли, вписанной в политический суверенитет.

Однако Фридрих фон Хайек был очень далек от понимания традиционного общества в его антропологическом и историческом смысле. Его концепция «традиции» — это, по сути, абстрактная теоретическая модель, выведенная из принципов эволюционной теории и рыночного обмена, которая лишь по названию совпадает с тем, что изучали и описывали такие учёные, как Мирча Элиаде, Мишель Фуко, Бронислав Малиновский, Мария Оссовская, Маргарет Мид («Детство на Самоа»), Макс Вебер, Фернан Бродель или Жорж Дюби. Даже идеологи «примордиальной традиции», такие как Рене Генон или Юлиус Эвола, при всей своей ангажированности, глубоко понимали и эксплицировали внутреннюю логику традиционных обществ — логику, радикально чуждую хайековскому либеральному эволюционизму.

Как следует из работ Генона и идеи изначальной (примордиальной) традиции, все подлинные традиционные общества, при всем их внешнем разнообразии, обладают фундаментальным структурным сходством. И учёные-антропологи, и философы-традиционалисты сходятся в описании их общей антилиберальной онтологии. Эта онтология основана на фундаментальном неверии в само существование кантовского или арендтовского «свободного индивида». Человек в традиционном обществе — это не автономный атом, а узел сакральных социальных связей, носитель строго определённого долга, чести и социальной функции, которая всегда имеет трансцендентное измерение и легитимируется через миф, ритуал и космологию.

Традиционное общество не просто «порождает правила поведения» в результате слепого эволюционного отбора, как у Хайека. Оно сознательно культивирует и сакрализирует эти правила, видя в них отражение небесного порядка или воли предков. В этой системе координат хайековское противопоставление «спонтанного порядка» и «рационального конструктивизма» теряет смысл, поскольку традиционный порядок является одновременно и спонтанно выросшим, и сознательно поддерживаемым через сложные системы инициации, воспитания и ритуального воспроизводства. Его цель — не адаптация и не увеличение личной свободы для экспериментов, а поддержание космической и социальной гармонии, предотвращение падения в хаос.

Следовательно, в традиционном обществе не могло быть «свободного рынка» в хайековском смысле уже потому, что экономический обмен был встроен в систему неэкономических ценностей — долга, дара, престижа, религиозных обязанностей — и жестко регулировался сословными, цеховыми и ритуальными ограничениями. Индивид не был свободным агентом, максимизирующим возможности; он был, например, воином, жрецом или крестьянином, чьё место и действия были предопределены свыше. Его «свобода» заключалась не в выборе, а в совершенном исполнении предписанной дхармы или мойры. Рынок, если он существовал, был не спонтанным генератором ценовых сигналов, а местом, где воспроизводилась и подтверждалась социальная иерархия и сакральные связи сообщества.

Хайек, восхищаясь способностью «традиции» производить порядок без централизованного замысла, полностью игнорирует её телеологию — стремление к священному, неизменному образцу, а не к открытому будущему. Для него традиция — это слепой, но эффективный механизм выживания группы. Для традиционного сознания — это единственно возможный путь жизни в соответствии с истиной. Поэтому попытка Хайека увидеть в религии лишь полезный «символический» инструмент для передачи непонятных правил есть профанация самой сути религиозного как основы традиционного общества. Религия в нём — не удобный ярлык, а источник и конечная цель всего социального устройства, а «добровольное соответствие» является не результатом привычки, а следствием глубокой интериоризации сакральных принципов, воспринимаемых как объективная реальность, более подлинная, чем мир изменчивых явлений.

Продолжая эту мысль, необходимо подчеркнуть, что реальное традиционное, или домодерное, общество лишено и других фундаментальных черт, которые Хайек считает неотъемлемыми для «свободного» общественного устройства. Его модель спонтанного рыночного порядка, конкуренции и добровольного соответствия правилам не просто искажена, а принципиально невозможна в условиях традиционной социальной онтологии.

Прежде всего, в таком обществе не могло быть и речи о «рыночной свободе» не только из-за отсутствия либерального индивида, но и потому, что любая экономическая деятельность была опутана жёсткой сетью внеэкономических регуляторов. Рынок контролировался общиной, цехами, гильдиями, феодальными сеньорами, церковью и позднее — абсолютистским государством. Ярчайшим примером служит средневековая цеховая система. Чтобы открыть собственную мастерскую или лавку, недостаточно было обладать капиталом и навыками — необходимо было пройти многолетний путь от ученика к подмастерью, а затем получить одобрение цеха, что часто было связано с искусственными ограничениями, чтобы не создавать избыточной конкуренции существующим мастерам. Многие подмастерья, обладая и средствами, и умением, так и не становились мастерами до конца жизни, оставаясь в зависимом положении. Экономика была не сферой свободного обмена, а инструментом поддержания социального порядка, стабильности и справедливости в её сословном понимании. Роль государственных и монарших монополий, как в эпоху французского меркантилизма или в Китае династии Цин, была абсолютно подавляющей, а частная инициатива жестко направлялась в русло, служащее укреплению власти и сложившейся иерархии.

Ключевое заблуждение Хайека касается и института семьи. В традиционном обществе место нуклеарной семьи (родители-дети), которую он, следуя определённому идеалу, ставит в центр «выживающей» традиции, занимает расширенная родственная группа — клан или дом. Эта структура обладает совершенно иной онтологией: индивид принадлежит прежде всего роду, а не самому себе. Дети воспитываются не только и не столько биологическими родителями, а всей общиной или кланом, и целью этого воспитания является формирование не самостоятельной личности, а лояльного члена коллектива, чьё поведение предопределено его будущей социальной ролью в рамках