На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

кадры адвокатов из юридических школ, также описывает привитие стипендиатам юриспруденции, направленной на фидеизацию культуры, а не просто на защиту прав отдельных лиц. ADF описывает программу как предлагающую «высший уровень подготовки в области христианского мировоззрения и конституционного права, чтобы помочь разорвать мертвую хватку, которую ACLU и его союзники имеют на наших юридических школах и судебной системе». Стипендиаты Blackstone должны придерживаться «Изложения веры и руководящих принципов» ADF, которое включает утверждение христианского Бога как единственного бога. Согласно одному из отзывов стипендиата, программа использует «Истину Христа», чтобы «восстановить верховенство права в Америке».

Обязательства и стратегии Альянса защиты свободы были тепло приняты администрацией Трампа. Сам президент часто появляется с лидерами ADF, а вице-президент Пенс и несколько прошлых и нынешних членов кабинета имеют тесные связи с организацией. Министр образования Бетси ДеВос является крупным донором. Влияние AFD повсюду в судебных назначениях администрации и является сильнейшей рукой в разработке ее дружественного к христианам законодательства. В июле 2018 года тогдашний генеральный прокурор Джефф Сешнс объявил о создании «целевой группы по религиозной свободе» со следующими словами:

«Опасное движение, незамеченное многими, теперь бросает вызов и подрывает нашу великую традицию религиозной свободы… Это не пустяк. С этим нужно бороться и победить… Мы дошли до того, что суды постановили, что мораль не может быть основой закона; что священнослужители боятся утверждать, как они это понимают, Священное Писание с кафедры; и что одна группа может активно нацеливаться на религиозные группы, маркируя их как „группы ненависти“ на основе их искренних религиозных убеждений».

Большинство в Верховном суде также часто подтверждает правовые формулировки ADF, особенно его использование Первой поправки как средства расширения власти традиционной морали для отражения демократического закона. Прежде всего, как мы увидим в главе 4, он подтвердил стратегическое преобразование ADF религиозной свободы из частного права в публичную свободу, формируя ее как публичную силу, а также разрешив ее распространение на предприятия (крупные и малые) и муниципалитеты.

Права — это таран, с помощью которого демократические обязательства в отношении равенства, гражданственности и инклюзивности оспариваются в неолиберальных правовых битвах. Но силы, стоящие за ними, осуществляющие вторжение в общество и демократию, — это ценности и притязания рынка, объединенные с ценностями и притязаниями гетеропатриархального христианского фамилиализма.

Такое использование гражданских свобод освящает специфический способ соединения индивидуальной свободы с традиционной моралью, и это не совсем то, что имели в виду Хайек или ордолибералы. Действительно, примечательно, что в «Декларации целей» Общества Мон-Пелерин осуждается общество, в котором «частные права… позволяют становиться основой хищнической власти». Критика того, как права и «разговоры о правах» вытесняют демократические обсуждения, стилизованные под «домашний разговор за столом… рожденный общей семейной и, часто, этнической историей», также была предметом важной книги 1993 года Мэри Энн Глендон, ныне видного члена правления ADF, которая, похоже, отказалась от своей прежней критики, направленной в основном на левых.

Поскольку права становятся важнейшим средством расширения консервативной христианской морали в публичную сферу, эта мораль извлекается из традиции и, следовательно, отрывается как от органических корней, так и от спонтанных эффектов, которые Хайек приписывал традиции. Вместо развитых и адаптированных кодексов поведения, которым «добровольно следует» весь народ, мораль — и не только сами права — становится политизированной и используется как оружие. Такая политизация меняет смысл «морали» и способ управления поведением, одновременно повышая их уязвимость для контрактуализма, который одновременно означает и способствует их нигилистическому упадку. Мы продолжим это исследование в главе 5.

Преобразование нации в семью и частную фирму

Неолиберальная экономическая приватизация глубоко подрывает демократию. Она порождает и легитимизирует неравенство, исключение, частную собственность на общественное достояние, плутократию и крайне ослабленное демократическое воображение. Другой тип приватизации, который мы рассматривали — приватизация через фамилизацию и фидеизацию, достигаемая расширением «личной охраняемой сферы», — подрывает демократию с помощью антидемократических моральных ценностей, а не антидемократических ценностей капитала. Печально известный афоризм Тэтчер «не существует такого понятия, как общество» заканчивается, в конце концов, словами: «есть только отдельные мужчины и женщины, и есть семьи».

Реализация этого аспекта провозглашения ведет семейную, а не рыночную войну против демократических принципов и институтов. Она порождает исключение, патриархат, традицию, непотизм и христианство как законные вызовы инклюзивности, автономии, равным правам, ограничению конфликта интересов и секуляризму. В то время как оба вида приватизации происходят под неолиберальным лозунгом расширения свободы против государственных предписаний социальной справедливости или рыночного распределения, второй особенно важен для формирования психической и политической структуры либерально-авторитарной политической культуры сегодня. Координаты религии и семьи — иерархия, исключение, однородность, вера, лояльность и авторитет — обретают легитимность в качестве публичных ценностей и формируют публичную культуру, присоединяясь к рынкам в вытеснении демократии. Когда эта двойная модель приватизации распространяется на саму нацию, нация попеременно предстает то как конкурирующий бизнес, которому нужно заключать более выгодные сделки, то как недостаточно защищенный дом, осаждаемый злонамеренными или чужими посторонними. Правый национализм колеблется между двумя этими образами. Вспомните предвыборные речи Трампа о плохих международных сделках Америки во всем: от торговли до НАТО, от Ирана до климатических соглашений, и его изображение США, разоренных незащищенными границами, и его обещание построить стену на южной границе с «большой красивой дверью», через которую легальные мигранты могут посетить или присоединиться к «нашей семье». Позже он сравнил предлагаемую пограничную стену со «стенами, заборами и воротами», которые богатые политики строят вокруг своих домов, «не потому, что они ненавидят людей снаружи, а потому, что любят людей внутри». Далекая от публичной и демократической, нация предстает как частная собственность и семья, а президент — как отец семейства. Или вспомните кампанию Марин Ле Пен 2017 года «Франция для французов», в которой она также идеально сочетает экономический и семейный языки для описания нации: «Мы — хозяева нашей страны», — заявляла она на митингах на востоке Франции, — «и у нас должны быть ключи, чтобы открыть дом Франции, открыть его наполовину» или «закрыть дверь». «Это наш дом», — скандировали в ответ толпы. Или, как объяснил один из ее сторонников: «Она не против иммигрантов, только за обеспечение справедливости… Это как когда холодильник полон, мы даем соседям, но когда холодильник пуст, мы даем своим детям. Холодильник Франции пуст». А другой самопровозглашенный «умеренный» сторонник Ле Пен, мэр небольшого городка, спросил о «хорошо одетых молодых иммигрантах» в своем городе: «что они делают у меня дома?»

Когда нация приватизируется и фамилизируется таким образом, она закономерно становится нелиберальной по отношению к неприятным инсайдерам и