На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

вторгающимся аутсайдерам; так неолиберализм сеет семена национализма, который формально отвергает. Этатизм, политизация и авторитаризм также усиливаются, поскольку возведение стен и обеспечение безопасности любого рода авторизуется и требуется этой приватизацией. Стены и ворота домов, конечно, являются самым сильным визуальным обозначением границы между частным и публичным, защищенным и открытым, знакомым и чужим, владеемым и общим. В то же время, по мере расширения сферы частного, оно требует все большей государственной защиты через законы, государственные и частные силы безопасности, пограничный патруль, полицию и армию. Таким образом, охранное государство растет вместе с приватизацией и легитимируется ею. Подобным образом, националистические призывы отгородиться от беженцев и изгнать иммигрантов опираются на образ нации как находящегося в опасности домохозяйства, где принципы демократической справедливости и прав человека не имеют силы. Расширение «личной охраняемой сферы» во имя свободы, таким образом, не только закрепляет неравные власти класса, сексуальности и расы; оно порождает образ и этос нации, отвергающей публичный, плюралистический, светский демократический порядок в пользу частного, семейного. Первый характеризуется приверженностью умеренной открытости, разнообразию, социальному и политическому равенству и верховенству закона. Второй, особенно в своей традиционной форме, — это обнесенное стеной, однородное, единое, иерархичное и авторитарное образование.

Как мы видели, однако, взаимодействие рынков и морали в реально существующем неолиберализме довольно сильно отличается от того, что представлял себе Хайек. Государства, доминируемые финансами и другими могущественными отраслями, ищущие законодательство и государственные действия в своих интересах, радикально отличаются от неолиберальной цели — политических институтов, изолированных от интересов, но продвигающих конкуренцию и стабилизирующих (или, в случае ордолибералов, направляющих) капитализм. Традиционные ценности, вместо того чтобы спонтанно интегрировать социальную жизнь и упорядочивать поведение, политизируются, тактизируются и коммерциализируются. Мораль в этой форме замыкает накоротко традицию и еще больше отрывается от естественного авторитета, который Хайек для нее предполагал, из-за ее продвижения с помощью либертарианских инструментов и дискурсов. Вместо органического воспроизводства цивилизации, укрепления социальных связей и управления поведением, традиционные ценности становятся боевыми кличами против безбожных элит, эгалитаристов, секуляристов и мусульман. Как значки, носимые политическими, религиозными и корпоративными лидерами, которых регулярно уличают в поведении, нарушающем их, традиционные ценности сводятся к корпоративному и политическому бренду, и в этот момент их нигилистическое разрушение почти завершено.

Оторванные от традиции, традиционные ценности теряют свою интегративную функцию. Политизированные как «свободы», они утрачивают то, что Хайек утверждал как их не-принуждающее ограничение свободы, помимо ограничения практик, которым они противятся. Используемые как индивидуальные и корпоративные прерогативы против законов о равенстве и недискриминации, они становятся средством для атаки и разрушения, а не укрепления социальных связей и интеграции. Спонтанный порядок и всеобщее принятие правил поведения, через которые Хайек утверждал традицию как свободную, не имеют отношения к борьбе за традиционные ценности против демократических. Скорее, выигрышные стратегии отражения политик эгалитаризма, разнообразия и плюрализма прибегают к индивидуальным и корпоративным свободам, обеспеченным через этатизм, а не через спонтанный порядок или общепринятые нормы. С их обиженной меланхолией по фантазматическому прошлому и агрессивным супрематизмом они восстают против порядка, а не воспроизводят его.

Одно из современных отклонений от хайековской правительственности проистекает, таким образом, из ее (де)формирования борьбой и обрамления дискурсом прав и ценностного плюрализма. Мысль Хайека была внутренне уязвима в этом отношении. Его формула перехода от социальной демократии к неолиберальному порядку включала политический авторитаризм, который едва ли мог восстановить основу традиции — органицизм, эволюцию, спонтанность, свободу, — даже если он и прославлял традиционные принципы. Действительно, из Вебера мы знаем, что инструментальная рациональность не может смешиваться с традиционной рациональностью, не разрушая последнюю — в этом смысл процесса, который Вебер называет «рационализацией». Из Достоевского мы знаем, что вера не может стать политизированной, не превратившись в свою противоположность — диктат и насилие. Иными словами, «возвращение» традиции — оксюморон. Даже по пониманию Хайека, что осталось от «традиции» после того, как социальная демократия полвека ею распоряжалась? Как может интенсивно политизированная евангелистская церковь, полная контрактуалистских, капиталистических и мстительных амбиций, вернуть то, что Хайек ценил за ее органичный, развившийся, неявно принятый способ сплачивать сообщества и поведение? Таким образом, важным образом утопия Хайека разбивается о мели политического и социального, которые он стремился победить как теоретически, так и практически. Она не могла «править», не деформируясь под влиянием сил, с которыми она стремилась бороться и которые также была вынуждена применять. Уильям Каллисон называет это «политическим дефицитом» в неолиберальной рациональности.

Второе отклонение от Хайека в современных мобилизациях традиционной морали касается ее восприятия сегодня теми, для кого свобода не является центральным принципом или желанием, теми, кто спокойно относится к использованию власти государства и церкви для принуждения к повиновению и обеспечения порядка. Хайек стремился примирить свободу с политическим и семейным авторитетом, а не принести первую в жертву последнему. Здесь уместно его собственное дистанцирование от консерватизма. Консерваторы, утверждает он в эссе «Почему я не консерватор», заботятся о свободе лишь выборочно и являются готовыми инвесторами государственной власти, когда она используется для того, что они одобряют: «Консерватор не возражает против принуждения или произвольной власти, пока они используются для тех целей, которые он считает правильными». Таким образом, консерваторы разделяют с левыми две вещи, которые Хайек считает в высшей степени опасными: уверенность в том, что они знают, что хорошо для общества, и готовность использовать политическую власть для его навязывания. Такой консерватизм, особенно яростный на религиозных правых сегодня, строит не просто авторитет государства, одобряемый неолибералами, но его расширение и увеличение охвата, которых они опасались.

Существует и третье отклонение от формулировки Хайека о традиционной морали в реально существующем неолиберализме. Оно касается ее переплетения с реактивными энергиями уязвленности и смещения белых мужчин, ее функции как ответа тем, кого она считает ответственными за свои раны. В то время как космополитичные горожане отстаивают феминизм, ненормативные сексуальности, нетрадиционные семьи, секуляризм, искусство и образование, уязвленные белые жители центральных штатов рефлекторно ревут против ислама, «нападок на белых», безбожия и интеллектуализма. Это говорит не «традиция» и даже не мораль, а ненависть к миру, который, как им кажется, хочет стереть их мир и смывает его.

Хайек говорит, что традиция обеспечивает «порядок без приказов» в форме авторитета, иерархии и правил поведения. Эта абстракция, воплощенная в конкретике, напоминает, что традиция несет в себе установления и стратификации, порожденные отношениями собственности, родства, касты, расы, сексуальности и возраста. Что бы еще она ни обеспечивала и ни проповедовала, «традиционная» семья закрепляет безусловное мужское превосходство, гетеронормативность и этно-расовую лояльность. В Соединенных Штатах южная «традиция» несет наследие