На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

Что значимо в представлении речи как капитала? Экономизация политического происходит не через простое применение рыночных принципов к нерыночным полям, а через преобразование политических процессов, субъектов, категорий и принципов в экономические. Это преобразование происходит на каждой странице мнения Кеннеди. Если всё в мире есть рынок, а неолиберальные рынки состоят только из конкурирующих больших и малых капиталов, и речь есть капитал электорального рынка, то речь неизбежно разделит атрибуты капитала: она возрастает через расчетливые инвестиции и улучшает позицию своего носителя или владельца. Иначе говоря, как только речь представлена как капитал электорального рынка, она по праву становится неограниченной и нерегулируемой, взаимозаменяемой между акторами и площадками и существующей исключительно для продвижения или усиления интересов своего носителя. Классические ассоциации политической речи со свободой, совестью, обсуждением и убеждением полностью исчезают из виду.

Каким именно образом речь выступает как капитал в мнении Кеннеди? Как она начинает представляться в экономических терминах, где ее регулирование или ограничение кажется вредным для её конкретного рынка, а её монополизация корпорациями — благом для всех? Превращение речи в капитал происходит в рассказе Кеннеди на нескольких уровнях.

Во-первых, речь подобна капиталу в своей тенденции к разрастанию и циркуляции, к преодолению барьеров, к обходу законов и других ограничений, и даже к сопротивлению попыткам вмешательства или подавления. Таким образом, речь представляется как сила одновременно естественная и благая, которую можно неверно сдерживать и обременять, но никогда нельзя уничтожить.

Во-вторых, лица являются не только производителями, но и потребителями речи, а государственное вмешательство представляет угрозу — ошибочную в принципе и вредную на практике — с обеих сторон. Рынок идей, утомительно повторяет Кеннеди, решает, какова ценность речевых утверждений. Каждый гражданин должен сам судить о содержании речи; это не может быть делом государственного определения, равно как и правительство не должно узурпировать другие потребительские выборы. В этом обсуждении Кеннеди не упоминает ни о совместном обсуждении или суждении в политике, ни о голосах, которые не финансируются и относительно бессильны. Он сосредоточен на неправильности действий правительства, которое «командует, откуда человек может получать информацию или какой не заслуживающий доверия источник он не может слышать, [используя] цензуру для контроля над мыслями». Если речь порождает блага, потребляемые согласно индивидуальному выбору, правительство искажает этот рынок, «запрещая политическую речь миллионов объединений граждан» (то есть корпораций) и патерналистски ограничивая то, что потребители могут знать или рассматривать. Снова: если речь есть капитал политического рынка, то мы политически свободны, когда она свободно циркулирует. И она циркулирует свободно, только когда корпорации не ограничены в том, какую речь они могут финансировать или распространять.

В-третьих, Кеннеди представляет речь не как средство для выражения или диалога, а как нечто инновационное и продуктивное, подобно капиталу. Существует «творческая динамика, присущая самой концепции свободы выражения», которая оживленно пересекается с «быстрыми изменениями в технологиях» для порождения общественного блага. Этот аспект речи, утверждает Кеннеди, прямо «предостерегает против поддержания закона, который ограничивает политическую речь в определенных медиа или определенными говорящими». И снова, динамизм, новаторство и порождающая способность речи, как и любого капитала, подавляются государственным вмешательством.

В-четвертых, и, пожалуй, наиболее важно для утверждения речи в качестве капитала электорального рынка, Кеннеди противопоставляет силу речи и силу государства друг другу в прямой игре с нулевой суммой. На протяжении всего пространного мнения большинства он неоднократно отождествляет речь со свободой, а правительство — с контролем, цензурой, патернализмом и репрессиями. Когда свобода слова и правительство встречаются, это происходит в конфликте: право на речь, закрепленное в Первой поправке, по его словам, «основано на недоверии к правительственной власти» и является «важнейшим механизмом демократии, поскольку это средство привлечения должностных лиц к ответу перед народом». Вот другие вариации на эту тему в решении:

Первая поправка определенно не понималась [основателями] как одобрение подавления политической речи в самых значимых медиа общества. Она понималась как ответ на репрессии против слова.

Когда правительство стремится использовать свою полную власть, включая уголовное право, чтобы диктовать, откуда человек может получать информацию или какой не вызывающий доверия источник он не должен слышать, оно использует цензуру для контроля над мыслью… Первая поправка утверждает свободу думать самостоятельно.

Это прочтение Первой поправки и цели политической речи помещает правительство и речь в положение враждующих сил, параллельных силам государства и капитала в неолиберальной экономике.

Мнение судьи Кеннеди трактует Первую поправку не как человеческое или гражданское право, а как капитальное право. Он стремится защитить от регулирования или вмешательства не идеи, обсуждение или целостность демократической политической сферы, а беспрепятственный поток (шквал) речи. Сохраняя язык прав и лиц, он фактически отрывает речь и речевые права от индивидов, что облегчает переход к защите речевых прав корпораций. Таким образом, проблема в деле «Citizens United» заключается не в том, что корпорациям были предоставлены права индивидов (как часто заявляют критики этого решения), а в том, что индивиды как наделенные правами участники народного суверенитета исчезают, когда речевые потоки приобретают статус потоков капитала и все действующие лица стремятся увеличить стоимость своего капитала.

Для Кеннеди не только речь и капитал должны свободно циркулировать, но и единственным врагом такой свободы является правительство. Эта формулировка объединяет всех членов общества и экономики, от беднейшего гражданина до богатейшей корпорации, как потенциальных жертв государственного вмешательства или цензуры. Поскольку индивиды и корпорации таким образом объединены — даже отождествлены друг с другом в опасностях, с которыми сталкиваются, — особая сила корпоративной речи не просто замалчивается, а превращается в общее дело. Бороться нужно с условиями, при которых «определенные неугодные объединения граждан — те, что приняли корпоративную форму, — наказываются» и им препятствуют «в представлении публике как фактов, так и мнений», которая лишается «знаний и мнений, жизненно важных для её функционирования».

В риторически выстроенном поле, где есть только речь и её подверженность опасности со стороны правительства, и где беспрепятственный поток речи приносит пользу всем, в то время как государственное вмешательство всегда избирательно и дискриминационно, значимые различия между говорящими исчезают. Будь говорящий бездомной женщиной или компанией Exxon, речь есть речь, как и капитал есть капитал. Это отрицание стратификации и разницы в силе в поле анализа и действия является ключевой чертой неолиберальной рациональности, именно той чертой, которая дискурсивно стирает различия между капиталом и трудом, владельцами и производителями, домовладельцем и арендатором, богатыми и бедными. Есть только капитал, и то, является ли он человеческим, корпоративным, финансовым или производным,