На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

для демократии и отбрасыванием озабоченности равенством доступа к политической речи или её эффектами, суд санкционирует и легитимирует неограниченную корпоративную власть в политике. Но он также совершает нечто более глубокое и значимое: подчиняя политику, права, представительство и речь экономизации, он подрывает ключевые компоненты либеральной демократии — народный суверенитет, свободные выборы, политическую свободу и равенство. Представляя каждого актора и каждое действие в рыночных терминах, он упраздняет политический смысл гражданства и стирает crucial различие между экономическим и политическим порядками, необходимое для самой скромной версии народного суверенитета. Он агрессивно отказывается от специфически политического значения и поля демократии и отворачивается от хрупкости демократических условий и культур. Он заменяет демократическое политическое обсуждение и голоса формулировкой речи как капитала, а свободы слова — как беспрепятственного капитального права. Он сводит политическое знание и политическое участие к практикам увеличения индивидуального или корпоративного капитала, достигаемого через трансляцию своей экономической позиции в качестве политической. Изображая государственное регулирование или ограничения врагом свободы повсюду, суд сливает потоки капитала и речи в единый поток, разделяющий характеристики и права перед лицом общего врага: регулирующего государства.

Каждый из этих ходов нов в истории демократической мысли и практики. Каждый из них выхолащивает практики и институты либеральной демократии и выжигает почву для любой другой демократической формы. Вместе они грозят уничтожить саму концепцию демократии, в которой это имело бы значение.

Глава 5. Будущее для белых мужчин. Нигилизм, фатализм и ресентимент

Нигилизм и десублимация

Нигилизм начинается, как утверждает Ницше, с возвышения разума и науки как вызова Богу и другим формам авторитета. Этот вызов раскрывает, что все смыслы сконструированы, а все факты лишены внутреннего значения. Макс Вебер называет это «расколдовыванием мира». Толстой — «обесцениванием священного». Их различные трактовки и подходы к проблеме сходятся в согласии с тем, что внутренняя ценность покидает мир. Однако для Ницше эпоха нигилизма возвещает не конец ценностей, а мир, в котором «высшие ценности обесцениваются сами по себе», поскольку они лишаются своих оснований. Эти ценности, включая христианские добродетели вместе с демократией, равенством, истиной, разумом и подотчётностью, не исчезают, лишаясь основ, но становятся взаимозаменяемыми и тривиальными, поверхностными и легко инструментализируемыми. Эта тривиализация и инструментализация, повсеместные в коммерческой, политической и даже религиозной жизни сегодня, далее снижают ценность самих ценностей, что, в свою очередь, способствует нигилизму… образуя бесконечную спираль, формирующую политическую культуру и субъективность. Когда речь Мартина Лютера Кинга-младшего об общественном служении используется для рекламы грузовиков Dodge во время Супербоула, когда католическое духовенство оказывается замешано в растлении тысяч детей, а их начальство отводило взгляд, когда политиков, проповедующих «моральные ценности», уличают в связях с проститутками или оплате абортов для любовниц — эти вещи вызывают не шок, а понимающую гримасу, фирменную черту нигилизма.

Однако глубокий анализ нигилизма Ницше был ограничен его поглощённостью Богом и моралью в тот момент, когда они подвергались вызову со стороны науки и разума. Описывая нигилизм таким образом, он упускает нигилистическую силу других, неконтролируемых и угрожающих человеческих сил, порядок, в котором всезнание и всемогущество как Бога, так и человека низвергнуты. Или, как учит Карл Шмитт в своём «Диалоге о власти», почти одновременно с признанием того, что сама власть радикально человечна, что она не происходит ни от природы, ни от Бога, происходит преодоление её ограничения человеком и человеческим, конец диалектики власти/бессилия. С наступлением современности, утверждает Шмитт, человеческая власть не только теряет своё человеческое лицо (короли, бароны, ополчение), но принимает новые формы, которые распыляют и умножают её эффекты. Это распыление и умножение означает, что власть начинает противостоять всем, «даже её носителю». Это умножающаяся, усиливающаяся сила, не уважающая своих создателей, превосходящая волю к власти и любой институт или индивид. Это также становится поводом для широкого распространения ресентимента — вечного порождения власти — далеко за пределы тех, кто страдает от непосредственного угнетения или лишений. Поскольку новые в историческом плане формы власти, её беспрецедентная вездесущность и неудержимость сковывают могущественных и влиятельных наравне с угнетёнными, и поскольку она ненамеренно уничтожает привычные привилегии и формы жизни, ресентимент бродит повсюду.

Фокус Шмитта был сосредоточен на концентрациях власти в национальном государстве и новых силах технологий, таких как атомная бомба: ненаправленные силы капитала не занимали его мысли, уникальные техники управления человеческой жизнью, которые Фуко назвал «биовластью», не входили в его лексикон, а безудержная финансиализация и цифровизация ещё не родились. Вместе эти силы усугубляют проблему, выявленную Шмиттом, и порождают ту, с которой он не сталкивался. Парадокс созданных человеком сил, которые уменьшают человеческое и особенно его способность формировать свой мир, достигающих новых интенсивностей как раз тогда, когда эта способность оказывается единственным, что у нас есть — это порождает новые количества и новых субъектов ресентимента и нигилизм, превосходящий самые яркие сны Ницше. Повторим, Ницше размышлял о нигилизме, исходящем из случайного человеческого низвержения божественного; он не исследовал такие формы власти, которые не просто тривиализируют, но открыто оскверняют и бросают вызов моральным ценностям.

Но это не всё. Экономизирующая сторона неолиберализма добавила силы нигилизму эпохи и ускорила его, сначала сделав так, что ничто не осталось незатронутым предпринимательством и монетизацией, а затем, с финансиализацией, подчинив каждый аспект человеческого существования расчётам инвесторов о его будущей стоимости. По мере того как мы становимся человеческим капиталом насквозь и до мозга костей, неолиберализм превращает продажу души в повседневность, а не в скандал. И он сводит остатки добродетели к брендингу, как для крупного, так и для мелкого капитала. Однако экономизация с её влиянием на ценности — не единственная проблема здесь. Нигилизм также прокладывает себе путь в проекте моральных ценностей в процессе неолиберализации, десублимируя волю к власти в морали. Вот как это происходит.

Поскольку нигилизм обесценивает ценности (лишая их основания и истины), он ослабляет притязания и силу совести, сформированной и скованной этими ценностями. Больше, чем простое ослабление совестливости субъектов, происходит каскадный набор эффектов, важнейшим из которых является десублимация воли к власти. Напомним, что сублимация воли к власти, требуемая иудео-христианской моралью, включает обращение воли против самой себя. Это обращение воли к власти внутрь, её направленность на субъекта — вот что Ницше (и Фрейд, хотя и иначе) помещает в основу совести. Именно поэтому оба мыслителя рассматривают совесть как самоистязание, а не просто самоконтроль. Совесть — это формация, посредством которой мы внутренне атакуем и браним себя, а не просто