На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

ли он яростью экономически отстающих или яростью низвергнутой белой маскулинности. Неолиберализация повседневной жизни — не просто её неэгалитарные эффекты, но и её безжалостно неэгалитарный дух — богато сочетает в себе и то, и другое.

Что происходит, когда ресентимент рождается от низвержения, от утраты привилегий, а не от слабости? Я хочу предложить два предположения.

Первая возможность: озлобление и ярость не развиваются в утончённые моральные ценности, а остаются озлоблением и яростью. Они не сублимируются в христианское самоотречение и любовь к ближнему, которые Ницше рассматривает как вершину (или низшую точку) процесса, который он описывает в «К генеалогии морали». Страдание и унижение, несублимированный ресентимент, становятся постоянной политикой мести, атаки на тех, кого обвиняют в низвержении белой маскулинности — феминисток, мультикультуралистов, глобалистов, которые одновременно смещают их и презирают. Незаживающая рана и несублимированная ярость в сочетании с нигилизмом, заранее высмеивающим все ценности, означают, что мобилизованные ими массы движимы высоким уровнем аффекта, а не развитыми моральными системами, не тем, что Ницше назвал «невиданной изощрённостью», строящей целые системы критики. Это сырой ресентимент без поворота к дисциплине, творчеству и, в конечном итоге, интеллектуальному мастерству, которые Ницше прослеживает как рабскую мораль в строительстве иудео-христианской цивилизации. Это ресентимент без ухода в изощрённую критику и утончённые моральные логики, которые переворачивают ситуацию, порицая господство. Это ресентимент, застрявший в своей загнанной в ловушку озлобленности, неспособный «стать творческим». У него есть только месть, нет выхода, нет будущего.

Знаково, что сам Трамп называет месть своей единственной жизненной философией: месть и ничего больше, месть без конца, потому что ничего другого нет. Помимо усилий уничтожить любого, кто подвергает его сомнению или противостоит ему, месть насыщает его так называемую повестку дня и также удовлетворяет самую низменную часть его базы. Она движет стремлением отменить каждое достижение эпохи Обамы, конечно, от климатических соглашений до сделки с Ираном, но также и уничтожить то, на что были направлены эти политики: Землю и её многочисленные виды, права и защиту уязвимых (женщин и расовых меньшинств), а также здоровье американцев, обеспеченное Obamacare.

Также знаково, что многие сторонники Трампа, когда их спрашивают о его лжи, связях, пренебрежении истиной или законом, говорят: «Мне всё равно. Я устал от неуважения, которое его оппоненты испытывают к нему и ко мне». Что это за защита своего кандидата? Поскольку она избегает причин и ценностей, она тоже выражает нигилизм. Поскольку она выражает рану как основу привязанности, она выводит в дискурс ресентимент по отношению к тем, кого они знают как настоящих победителей сегодня: тех, кто в группах посадки 1 и 2. Утверждая уместность уважения к президенту, независимо от его поведения, она повторяет пустоту «поддержки войск», сражающихся в войнах, в которые никто не верит, — верность оболочке того, что когда-то было наполнено ценностью. Признавая, что Трамп воплощает ответ на их боль, это объясняет, почему не важно, какую политику он проводит, важно лишь, что он противостоит тем, кого они считают ответственными за свои страдания. На самом деле, его злоупотребления властью — как в браке, так и в политике — жизненно важны для этого желания, а не противоречат ему. У него есть власть, которой им не хватает, и он есть ничто иное, как воля к власти. Его база знает это, нуждается в этом, избирая его не за моральную безупречность, не говоря уже о политической компетентности, а ради мести за рану небытия через уничтожение воображаемого агента этой раны. Это ресентимент в мерзкой мешанине с нигилизмом.

Вторая возможность: таблица ценностей действительно возникает из ресентимента тех, кто страдает от утраты привилегий исторически дарованной власти. Если Ницше прав, что ресентимент слабых искупает свою тяжёлую участь, называя «злом» то, что считает ответственным за свою боль, и называя себя «добром», то низвергнутая привилегия будет осуждать равенство и даже заслуги, чтобы утверждать своё превосходство, основанное лишь на традиционном праве. «Сделаем Америку снова великой», «Франция для французов», «Чистая Польша, белая Польша» — все правые лозунги выражают это. Утверждая превосходство и привилегию, основанные на прошлом превосходстве и привилегии, эти формирования совершают историческую инверсию ценностей, чтобы закрыть три столетия современных экспериментов с демократией. Действительно, они атакуют саму иудео-христианскую мораль, производство которой проследил Ницше, что намекает на завершение того, что начал нигилизм. Они представляют превосходство теперь как грубое требование привилегии — постановка, которая мощно сходится с натиском неолиберализма на равенство и демократию, социальное и политическое.

Белый мужской супрематизм в современной политике традиционных ценностей становится явным, таким образом, не только потому, что нигилизм срывает моральные покровы с этих ценностей и делает их договорными или инструментализируемыми, но и потому, что этот супрематизм был ранен, но не уничтожен. Его субъект питает отвращение к демократии, которую считает ответственной за свои раны, и стремится низвергнуть демократию вместе с собой.

Возможно, мы также наблюдаем, как проявляется нигилизм, когда само будущее поставлено под сомнение. Возможно, существует форма нигилизма, сформированная угасанием определённого типа социального доминирования или угасанием социального доминирования исторического типа. Когда этот тип обнаруживает себя в мире, опустошённом не только смыслом, но и собственным местом, он, далёкий от того, чтобы тихо уйти в ночь, обращается к апокалипсису. Если белые мужчины не могут владеть демократией, демократии не будет. Если белые мужчины не могут править планетой, планеты не будет. Ницше был чрезвычайно любопытен, что наступит после двух столетий усиливающегося нигилизма, который он ожидал. Но что, если «после» не будет? Что, если превосходство — это чётки, которые сжимают крепче, когда сама белая цивилизация кажется завершённой и уносит с собой всё будущее? Что, если именно так всё и закончится?

Для Ницше нигилизм исходит от смерти Бога. Инициируя признание того, что люди сами создают свои смыслы, ценности, миры, мы сначала переносим наше почитание с Бога на человека, а затем теряем веру в то, что создали сами, как в необоснованное и случайное. Более того, как он пишет в «К генеалогии морали», строительство иудео-христианской цивилизации сделало нас маленькими и жалкими, а не благородными и счастливыми, и потому мы устали от человека: «вместе со страхом перед человеком мы утратили и любовь к нему, и благоговение перед ним, и надежду на него, даже волю к нему». В результате: «что такое нигилизм сегодня, если не это? — Мы устали от человека».

Однако, как я обсуждала в начале этой главы, объяснение нигилизма Ницше, в котором сначала Бог, а затем человек