На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

Поскольку нигилистическое обесценивание ценностей ослабляет силу совести, оно освобождает нас от сдержанности, самообвинения и самоуничижения, налагаемых совестью. Десублимация вновь направляет волю к власти вовне, освобождая субъекта от бича и узды совести. Ханс Слуга формулирует это так: «С нигилизмом происходит откат и коллапс воли к власти в её элементарную форму… даже религия и апелляция к религиозным ценностям становятся циничными инструментами для неограниченного использования власти». Однако при таком коллапсе на карту поставлено нечто большее, чем воля к власти, не обузданная смирением или этикой. Скорее, как пишет Слуга, «исчезает также и любая забота о других… в особенности согласие между поколениями, на котором до сих пор покоился весь наш социальный порядок». Если эта десублимированная сила, окрашенная болью раны (низвергнутой белой маскулинности), пронизывает сегодняшнюю политику традиционных ценностей, то мы не можем быть дальше от добровольного следования правилам и спонтанного порядка, на который неолиберальные интеллектуалы рассчитывали, уповая на традицию. Она превратилась в нечто иное.

Почти столетие спустя после работ Ницше Герберт Маркузе рассматривал десублимацию под другим углом, чтобы теоретизировать неосвободительный выброс инстинктивных энергий в послевоенном капитализме. То, что Маркузе назвал «репрессивной десублимацией», происходит в рамках порядка капиталистического господства, эксплуатации и «ложных потребностей», когда технология уменьшает требования необходимости, а желание повсеместно инкорпорируется в потребительскую культуру, которой наслаждается растущий средний класс. Этот порядок предлагает множество удовольствий, включая те, что получены благодаря радикальному ослаблению ограничений в сексуальной сфере (менее изнурительная работа требует меньшей сублимации), но он не предлагает эмансипации. Инстинктивные энергии, более не противостоящие напрямую требованиям общества и экономики и, следовательно, более не требующие жёсткого подавления и сублимации, теперь кооптируются капиталистическим производством и маркетингом. По мере того как удовольствие и особенно сексуальность повсеместно инкорпорируются в капиталистическую культуру, принцип удовольствия и принцип реальности теряют свой извечный антагонизм. Удовольствие, вместо того чтобы быть бунтарским вызовом рутине и эксплуатации труда, становится инструментом капитала и порождает покорность. Будучи далёким от опасности или оппозиционности, более не ограниченным эстетикой или утопической фантазией, удовольствие становится частью машинерии.

Это хорошо известно. Однако следующий поворот Маркузе в развитии импликаций репрессивной десублимации имеет самое непосредственное отношение к нашей проблеме. Согласно Маркузе, неосвободительная десублимация способствует «счастливому сознанию» — гегелевскому термину для обозначения разрешения конфликта между желанием и социальными требованиями путём согласования своего сознания с режимом. Маркузе опирается на Фрейда и Маркса, чтобы радикализировать формулировку Гегеля: в обычных культурах господства, утверждает Маркузе, «несчастное сознание» является эффектом совести — осуждения «дурных» побуждений в себе и обществе со стороны сверх-Я. Таким образом, совесть одновременно является элементом арсенала сверх-Я для внутреннего сдерживания и источником морального суждения об обществе. Поскольку репрессивная десублимация даёт передышку от этой строгой цензуры и порождает «счастливое сознание» (менее раздвоенное «Я», потому что менее подавленное совестью), совесть становится первой жертвой. Важно, что совесть ослабевает не только в отношении собственного поведения субъекта, но и в отношении социальных несправедливостей и зол… которые более не регистрируются как таковые. Иными словами, меньшее подавление в этом контексте ведёт к менее требовательному сверх-Я, что означает меньшую совестливость, что, в индивидуалистическом, неэмансипированном обществе, означает повсеместно меньшую этико-политическую озабоченность. Словами Маркузе: «утрата совести вследствие удовлетворительных свобод, предоставленных несвободным обществом, порождает счастливое сознание, которое облегчает принятие преступлений этого общества». Эта утрата совести «есть признак снижения автономии и понимания».

То, что десублимация ослабляет силу совести, интуитивно понятно, но почему Маркузе связывает это со снижением автономии и интеллектуального понимания субъекта? Его сложная мысль здесь отличается от аргумента Фрейда в «Психологии масс и анализе Я» о том, что совесть ослабевает, когда субъект эффективно переносит её на идеализированного лидера или авторитет. Для Маркузе автономия снижается, когда снижается понимание (в этом проявляется его когнитивистская, если не рационалистическая сторона), а понимание снижается, когда оно не требуется для выживания и когда неэмансипированный субъект погружён в удовольствия и стимулы капиталистического товарного мира. Иначе говоря, подавление инстинктов требует работы, в том числе работы интеллекта. Следовательно, по мере того как десублимация позднего капитализма ослабляет требования к инстинктам, но не освобождает субъекта для самоопределения, требования к интеллектуальной работе существенно ослабляются. Свободный, глупый, управляемый, поглощённый, если не зависимый от тривиальных стимулов и удовлетворений, субъект репрессивной десублимации в развитом капиталистическом обществе не просто либидинозно развязан, выпущен на волю, чтобы получать больше удовольствия, но и освобождён от более общих ожиданий социальной совести и социального понимания. Это освобождение усиливается неолиберальным натиском на социальное и атакой на интеллектуальное знание, а также подавлением совести, порождаемым нигилизмом.

Репрессивная десублимация, утверждает Маркузе, является «неотъемлемой частью общества, в котором она происходит, но нигде не его отрицанием». Она выглядит как свобода, но укрепляет господство статус-кво. Её проявления, говорит Маркузе, могут быть достаточно смелыми или вульгарными, чтобы даже казаться независимыми или диссидентскими — она может быть «дикой и непристойной, мужественной и сочной, вполне аморальной». Однако эта дерзость и расторможенность (проявляющаяся сегодня в твитах, блогах, троллинге и публичном поведении альт-правых) симптоматизирует или воспроизводит, а не противостоит насилию и предрассудкам этого порядка, равно как и его обычным ценностям. С точки зрения Маркузе, репрессивная десублимация особым образом сближает «свободу и угнетение», трансгрессию и покорность, что очевидно в диких, яростных и даже противозаконных проявлениях патриотизма и национализма, часто извергаемых сегодня крайне правыми.

Репрессивная десублимация также высвобождает новые уровни и, возможно, даже новые формы насилия, открывая кран другого источника человеческих инстинктов — Танатоса. Десублимация Эроса совместима, утверждает Маркузе, «с ростом как несублимированных, так и сублимированных форм агрессивности». Почему? Потому что репрессивная десублимация не высвобождает Эрос для свободы как таковой, а вместо этого предполагает сжатие или концентрацию эротической энергии в сфере сексуальности — это часть того, что делает её «контролируемой» или «репрессивной» десублимацией. Десублимированный Эрос может поэтому возбуждать, смешиваться с агрессией и даже усиливать её. Таким образом Маркузе объясняет растущую терпимость или согласие с социальным и политическим насилием — «степень нормализации, при которой… индивиды привыкают к риску собственного растворения и распада». Сам он ссылался на накопление ядерного оружия времён холодной войны середины XX века, но эту точку легко адаптировать для объяснения привыкания к ведущему к концу света изменению климата и другим экзистенциальным угрозам. Что важнее всего для наших целей, его проницательность наводит на мысль для понимания количества и интенсивности агрессии, изливающейся с правого, особенно альт-правого фланга, на фоне его неистового утверждения индивидуальной свободы, о чём речь пойдет далее.

Наконец, есть описание Маркузе роли