На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

рынка в усилении нигилизма, теоретизированного Ницше. Писая задолго до неолиберальной революции, Маркузе утверждает, что рынок стал как принципом реальности, так и моральной истиной: «Люди приходят к тому, чтобы находить в производительном аппарате» — рынке — «действенного агента мысли и действия, которому их личная мысль и действие могут и должны быть переданы», и «в этой передаче аппарат также принимает на себя роль морального агента. Совесть абсорбируется опредмечиванием, всеобщей необходимостью вещей. В этой всеобщей необходимости вине нет места». Уже истощённая десублимацией, порождающей счастливое сознание, слабые остатки совести захватываются рыночной рациональностью и рыночными требованиями. Реальное является одновременно рациональным и моральным. Будучи одновременно принципом реальности, императивом и моральным порядком, капитализм становится необходимостью, авторитетом и истиной в одном лице; пронизывая все сферы и будучи неуязвимым для критики, несмотря на его очевидные опустошения, противоречия и нестабильности. Альтернативы нет.

Соединяя версию Маркузе с ницшеанской, исторически специфическое нигилистическое истощение совести и десублимация воли к власти, возможно, объясняют несколько вещей. Прежде всего, это может оживлять то, что обычно называют возрождением трайбализма, но лучше описывать как разорванное отношение к миру, демографически внешнему и хронологически следующему после собственного. Это может быть ключом к расшифровке печально известной куртки Zara Мелании Трамп с надписью «Мне всё равно, а тебе?», надетой ею во время визита к детям мигрантов, разлучённым с родителями на границе с Техасом. Это может объяснять рутинные насмешки на правых сайтах и в комментариях над «либерастической» озабоченностью человеческими страданиями, несправедливостью или экологическим опустошением. В книге «Чужие в своей стране» Арли Хохшильд с симпатией рассказывает о желании её правых респондентов освободиться «от ограничений либеральной философии и её правил чувствования». Они чувствовали, что от них просят «сострадать угнетённым», когда «они этого не хотели», хотя они идентифицировали себя как набожных христиан. Они отвергали экологическое движение по схожим причинам (и потому что оно связано с большим правительством), несмотря на опустошение их здоровья и среды обитания в результате деятельности загрязняющих производств. Преломление этой политики безразличия через нигилистический распад общественного договора и через утрату веры в способности контролировать человеческие силы и порядки уводит нас дальше склонности Хохшильд связывать эти настроения с опытом социального и политического забвения её респондентов. Это объясняет их привлекательность к лидерам, призывающим к агрессивному захлопыванию дверей перед «чужаками» и человечески обитаемым будущим, лидерам, которые превращают эти настроения в утвердительную политическую страсть, движимую десублимированной волей к власти. Это объясняет, почему такие политики встречаются ликующими, мстительными боевыми кличами. Разрушение, которое нигилизм производит с совестью, также может помочь объяснить беспрецедентную агрессию и озлобленность, исходящую от правых кабельных и интернет-новостей, блогов и твитов.

Эта агрессия и озлобленность подпитываются неолиберальным возвеличиванием либертарианской свободы, раненой, разгневанной белой маскулинностью и радикальным подавлением нигилизмом совести и социальных обязательств. Она получает дискурсивное оформление через неолиберальные атаки на социальное и политическое и через неолиберальную легитимацию безразличия к тяготам или судьбе других людей, других видов или планеты. Однако нападки на либералов и левых, феминисток, антирасистов и других также являются нигилистической формой действия. Страсть и удовольствие от троллинга и травли — признаки того, что Ницше называл «проявлением воли» просто для того, чтобы ощутить её силу, когда утверждение или созидание мира недоступны. Возможно, отрицание — будь то грубое или морализаторское — это то, что остаётся, когда силы, формирующие мир, кажутся неконтролируемыми и неудержимыми, а экзистенциальная гибель кажется неизбежной. Однако, опять же, важно отметить активный характер этого отрицания: правое отвержение этических или политических призывов заботиться о мире или исправлять его является формой «действия». И, как указывает Ницше, «в этом столько праздничного» — особенно в удовольствии от провокации и нападок толпой, от унижения других или причинения им страданий, от танцев у костров того, что сам сжигаешь.

В этом важнейшем повороте, где нигилизм пересекается с неолиберализмом, свобода вырывается из габитуса традиционных ценностей, которые должны были содержать и дисциплинировать её в первоначальной неолиберальной формации. Сочетание обесценивания неолиберализмом политического и социального с десублимированной, раненой белой маскулинностью вместе порождает расторможенную свободу, которая симптоматизирует этическое оскудение, даже будучи часто облачённой в религиозную праведность или консервативную меланхолию по фантазматическому прошлому. Эта свобода парадоксальным образом выражается одновременно как нигилизм и против нигилизма, атакуя и разрушая, в то же время обвиняя объекты своего презрения в разрушении традиционных ценностей и порядка. Это свобода необузданная и неокультуренная, свобода воткнуть палку в глаз принятым нормам, свобода от заботы о завтрашнем дне. Это свобода, оставшаяся в наследство от нигилизма, складывавшегося веками и усиленного самим неолиберализмом. Это свобода «я буду, потому что я могу, потому что я ни во что не верю и я есть ничто, кроме моей воли к власти». Это человечество без иного проекта, кроме мести, без сдерживания совестью, верой или ценностью и без веры как в человеческие, так и в божественные цели. Одним из крайних выражений такого производства и ориентации субъекта может быть так называемое движение «инцелов», состоящее из мужчин, чья ярость из-за того, что женщины их отвергли или проигнорировали, обращается против самих женщин через онлайн-агрессию, такую как троллинг и GamerGate, но также и в форме террористических атак, подобных тем, что произошли в Исла-Висте и Торонто. Здесь десублимация позволяет тому, что раньше было материалом стыда, страдания и самоотвращения, разыгрываться в виде убийственной ярости. В то же время движение опирается на нигилистическую версию морального консерватизма, «до феминизма», в котором мужской сексуальный доступ к женщинам был вопросом права.

Внимание к десублимированной воле к власти в субъектах и самой морали объяснило бы ещё одну черту настоящего момента, а именно то, как правые со своей повесткой ценностей регулярно переживают моральные скандалы, так часто окутывающие их религиозных и политических лидеров, и делают это даже лучше, чем левые. Почему оральные ласки Клинтона от стажёрки нанесли его президентству больший урон, чем хвастовство Трампа о том, что хватал женщин за киску, обвинения в домогательствах от участниц «Мисс Вселенная», мочащиеся проститутки и связи с порноактрисами и моделями Playboy — его президентству, особенно учитывая их соответствующий электорат? Как кандидат в судьи Верховного суда от правых переживает обвинения, которые мгновенно уничтожили бы кандидата от демократов? Один ответ заключается в том, что нигилизм обесценивает значимость поведения, последовательности и истины: больше не нужно быть моральным, достаточно лишь кричать об этом. Другой ответ в том, что нигилизм делает политику ценностей договорной: евангелическая база Трампа не волнует, кто он такой или что он делает, пока он выполняет