На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

Совершенно независимо от цели или эффекта регулирования содержания, более того, правительство может совершить конституционное преступление, когда по закону определяет определенных предпочтительных говорящих. Забирая право говорить у одних и отдавая его другим, правительство лишает обделенное лицо или класс права использовать речь для стремления утвердить ценность, статус и уважение к голосу говорящего. Правительство не может такими средствами лишать общественность привилегии самостоятельно определять, какая речь и какие говорящие достойны рассмотрения. Первая поправка защищает речь и говорящего, а также идеи, проистекающие от каждого.

Таким образом, правительственное наделение привилегией любого говорящего субъекта по сравнению с любым другим является дискриминацией классического толка, превращающей лишенного привилегий субъекта (корпорации) в ущемленное лицо или класс. Такая дискриминация порочна сама по себе, но также лишает (его? её?) возможности использовать речь для утверждения своей ценности в мире говорящих существ. Так увековечивается цикл предубеждения: корпорации, лишенные речевых прав из-за предубеждения против них, в свою очередь лишаются средства для опровержения этого предубеждения и утверждения своей общественной ценности. И снова, когда правительство выбирает, «какая речь безопасна для общественного потребления», общественность также лишается своего права осуществлять собственное суждение. Согласно такому прочтению, Первая поправка защищает не просто речь, но целостность всех сторон — корпораций, граждан, публики — и ценность говорения, слушания и суждения.

Теперь мы можем понять, как язык гражданских прав работает в дополнение к языку рынка. Корпорации разделяют со всеми лицами права на свободу слова в политической сфере. Решение по делу «Citizens United» призвано обеспечить эти права за исторически лишенным прав классом лиц, чтобы этот класс лиц мог свободно конкурировать на политическом рынке и чтобы все могли получить пользу от этой обогащенной конкуренции. Две разные линии из двух разных эпох дискурса о меньшинствах мобилизуются в пользу дерегулирования корпоративной электоральной речи: классический прогрессистский аргумент о равных правах и более поздний аргумент о том, что разнообразие обогащает всех. Опираясь на оба, чтобы продвинуть то, в чем, как отмечает в своем несогласии судья Стивенс, публика никогда не нуждалась, а именно в большем корпоративном влиянии в политике, судья Кеннеди позиционирует суд как наделяющий правами не могущественных, а нелюбимых, нежеланных и исторически исключенных. Сняв сапог с шеи этого класса лиц, мы одновременно продвигаем дело универсальных прав и обогащаем политический рынок демократии.

Одним из эффектов такого использования дискурса прав является то, что безупречная добродетель гражданских и политических прав как инструментов сопротивления дискриминации и государственной власти скрывает их собственное подрывное влияние через экономизацию. Инклюзивное и эгалитарное обещание политических прав окутывает фундаментальную динамику рынков, в которые Кеннеди их перемещает: конкуренцию, в которой сильные уничтожают слабых. Права корпораций на речь технически не отменяют права других на высказывание, но, как отмечает в своем несогласии судья Стивенс, когда корпорации поглощают эфир и взвинчивают цены на рекламу в СМИ, точки зрения с меньшим финансированием вытесняются. Нет предела тому, сколько лиц могут абстрактно обладать речевыми правами, но есть пределы тому, сколько речи можно купить и продать в данном месте в данное время. Таким образом, подчинение демократической политики рынку подрывает равные права на участие, или, иначе говоря, когда права на политическое участие коммодифицируются, политическое равенство становится первой жертвой.

В своем несогласии судья Стивенс называет это развитие попранием давнего конституционного принципа ограничения «речи некоторых, чтобы немногие не заглушили многих». Он перечитывает самые дела — «Austin», «Bellotti», «Buckley» и «McConnell», — на которые опирается в своем решении Кеннеди, и делает противоположные выводы. «На протяжении прошлого века Конгресс неоднократно демонстрировал необходимость регулировать участие корпораций в выборах кандидатов», и Верховный суд обоснованно подтверждал эту необходимость. Обе ветви власти ограничивали и регулировали «корпоративную электоральную агитацию», чтобы «сохранить целостность избирательного процесса, предотвратить коррупцию, поддержать активную, бдительную ответственность отдельного гражданина, защитить выразительные интересы акционеров и сохранить… уверенность отдельного гражданина в правительстве». Предотвращение того, чтобы многие были заглушены немногими, — это именно то, что законодательные органы и суды исторически понимали как свою задачу по сохранению демократии. Однако такое предотвращение находится в прямом противоречии с экономизацией политики. Ему нет места на рынке, где преобладают самые инновационные, амбициозные и агрессивные, где это преобладание также приравнивает их «голоса» к «ценной экспертизе» в интерпретации и формировании политической жизни, и, прежде всего, где на карту поставлены конкурентные позиции и потребительский выбор, а не равенство и обсуждение.

Всеобъемлющий характер экономизации политического в деле «Citizens United» также очевиден в обсуждении судьей Кеннеди проблемы коррупции. Кеннеди поднимает вопрос о коррупции, чтобы отвергнуть её значимость для ограничения корпоративных расходов на выборах: «Влияние на избранных должностных лиц или доступ к ним не означает, что эти должностные лица коррумпированы». Как возможно это примечательное утверждение? Ссылаясь на дело «Buckley», он ограничивает значение и существование коррупции явными сделками типа «услуга за услугу» — «доллары за политические одолжения». Классическое определение политической коррупции относится к устойчивому подчинению общественных интересов частным интересам и определяет её как болезнь, которую почти невозможно вылечить, раз она укоренилась в политическом организме. Такое значение не может присутствовать в неолиберальной рациональности, где есть только частные интересы, контракты и сделки и где нет такой вещи, как политический организм, общественное благо или политическая культура. Таким образом, хотя крупные корпорации, очевидно, будут использовать свою финансовую мощь в политической сфере в своих собственных целей (например, инвестиционные банки, пишущие новые финансовые регуляции, фармацевтические и страховые компании, пишущие значительные части Obamacare, или агробизнес, разрабатывающий законодательство об интеллектуальной собственности для ГМО), это не квалифицируется как подчинение общественных интересов частным, потому что, с одной стороны, неолиберализм устраняет саму идею общественного интереса, а с другой — корпорации теперь имеют статус лиц, чья речь является публичной, и «все могут судить о её содержании и цели».

Судья Кеннеди также цитирует свое собственное предыдущее мнение по делу «McConnell» в подтверждение этого пункта — отрывок, который дополнительно проясняет, как неолиберальная рациональность трансформирует значение и функционирование демократических терминов. Вот слова Кеннеди из дела «McConnell»:

Фаворитизм и влияние… неизбежны в представительной политике. Природа избранного представителя такова, что он благоволит определенным политикам, и, по необходимому следствию, благоволит избирателям и вкладчикам, которые поддерживают эти политики. Хорошо понимается, что существенной и законной причиной, если не единственной причиной, проголосовать за одного кандидата или сделать вклад в его пользу, а не в