На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

сексуальных меньшинств. Более того, на их место в центре внимания для правовой защиты или восстановления справедливости выходит иная группа якобы изгоев или жертв: бизнес и морально-религиозные традиционалисты.

В этой развивающейся юриспруденции свободы по Первой поправке расширяются за пределы их классического гражданского значения и даже рыночного значения. Скорее, они нагружены всеобъемлющим неолиберальным зарядом, отбрасывая чрезмерное регулирующее и социальное государство, которое навязывает схемы справедливости там, где должны преобладать спонтанные порядки, порождаемые рынками и моралью. Названный враг — государство, которого достаточно легко очернить в любой версии либерализма. Но за этим обвинением стоит настоящий враг — раздутый демократический проект, который превозносит равенство, расширяет политическую власть и противостоит спонтанным порядкам и результатам, а следовательно, и свободе мира рынков и морали.

В своих лекциях в Коллеж де Франс Фуко утверждает, что в неолиберальной рациональности «юридическое придает форму экономическому». Это замечание некоторые интерпретируют как его веберианский пересмотр того, что он считает марксистской историографией, в которой право, как предполагается, вытекает из способов производства и отражает их. Безусловно, обсуждение в главе 4 режима Бремера в Ираке согласуется с аргументом Фуко: неолиберализация Ирака потребовала множества крупных и мелких правовых реформ еще до того, как государство могло быть воссоздано. Другим очевидным примером служит Чили при Аугусто Пиночете и «чикагских мальчиках» после свержения Сальвадора Альенде. С одной стороны, право было мобилизовано для приватизации государственных отраслей, привлечения иностранной собственности и инвестиций, обеспечения удержания прибыли и сокращения торговых ограничений. С другой стороны, народные собрания и левые партии были запрещены, забастовки криминализированы, профсоюзы распущены.

Однако эта глава развивает мысль Фуко о роли права в неолиберализации дальше, чем это сделал он сам: право и юридическое мышление не только придают форму экономическому, но и экономизируют новые сферы и практики. Таким образом, право становится средством распространения неолиберальной рациональности за пределы экономики, включая основные элементы демократической жизни. Больше чем просто защищая права капитала и структурируя конкуренцию, неолиберальное юридическое мышление переосмысливает политические права, гражданство и само поле демократии в экономическом ключе; тем самым оно размывает саму идею демоса. Таким образом, юридическая аргументация дополняет практики управления как средство, с помощью которого демократическая политическая жизнь и воображаемое упраздняются.

Прежде чем развивать этот аргумент, важно отметить, что дедемократизация через неолиберализированное право происходит и на более привычном для анализа уровне — уровне правовых реформ, которые усиливают политическое влияние капитала и ослабляют объединения граждан, работников и потребителей. Помимо упомянутых выше примеров Чили и Ирака, рассмотрим четыре судебных решения в США 2010–2011 годов.

В январе 2010 года по делу «Citizens United против Федеральной избирательной комиссии» Верховный суд отменил государственные запреты на корпоративные взносы в супер-ПК (политические комитеты действий), созданные для поддержки кандидата вне рамок его или ее избирательной кампании. Назвав такие запреты ограничением свободы слова и предоставив корпорациям статус лиц с неограниченным правом на политическое высказывание, это решение позволило корпоративным деньгам захлестнуть избирательный процесс.

В апреле 2011 года еще одно решение Верховного суда, «ATT Mobility LLC против Консепсьон», позволило корпорациям обходить коллективные иски, вынуждая недовольных потребителей обращаться к индивидуальному арбитражу. Коллективные иски долгое время были crucial инструментом сопротивления работников и потребителей дискриминационному, обманному или мошенническому корпоративному поведению — от недоплаты и завышения цен до загрязнения окружающей среды или нарушений законов о здоровье и безопасности. Теперь они фактически обезоружены. После этого решения судьи низших инстанций ссылались на него более ста раз, чтобы отклонять коллективные иски, что подтвердило заявление профессора права Университета Вандербильта Брайана Фицпатрика о том, что это было не просто благоприятным для бизнеса решением, а «меняющим правила игры».

В июне 2011 года, после серии законодательных актов на уровне штатов и на федеральном уровне, ограничивающих полномочия организованного труда, Верховный суд штата Висконсин подтвердил закон штата, лишающий государственные профсоюзы права на коллективные переговоры. (Переговоры о зарплате еще возможны, но условия труда и льготы — нет.) Это решение, поддержанное федеральным апелляционным судом в 2013 году, нанесло смертельный удар организованному труду в государственном секторе.

Также в июне 2011 года, по делу «Walmart Stores, Inc. против Дюкса и др.», крупнейшему в истории случаю дискриминации на рабочем месте, Верховный суд отклонил коллективный иск против Walmart, в котором 1,5 миллиона женщин требовали компенсации за половую дискриминацию. Суд отказал в признании статуса класса за женщинами, утверждая, что миллионы отдельных кадровых решений, приводящих к повсеместно более низкой оплате труда женщин в Walmart, ничто не связывает воедино.

В этих четырех решениях речь идет о большем, чем просто поддержка капитала во имя свободы. Скорее, происходит важное преобразование демоса. Первое решение позволяет крупным корпорациям финансировать выборы — конечный символ народного суверенитета в неолиберальной демократии. Второе устраняет основной юридический механизм, с помощью которого потребители или работники объединяются для борьбы со злоупотреблениями корпораций. Третье и четвертое присоединяются к череде недавних законов, ограничивающих возможности работников государственного и частного сектора действовать сообща. Вместе эти решения атакуют все уровни организованной народной власти и коллективного сознания в Соединенных Штатах: граждан, потребителей, работников. Когда такого рода атаки на коллективное сознание и действие сочетаются с вытеснением неолиберализмом демократических ценностей в обычном политическом дискурсе, с резким сокращением инвестиций в государственное образование и с заменой в управленческих практиках подотчетности на эффективность в экономической и политической политике, результатом становится не просто эрозия народной власти, но ее устранение из демократического политического воображаемого. Именно в этом воображаемом демократия отрывается от организованной народной власти, и эти формы идентичности, а также представляемая ими политическая энергия исчезают, порождая «изменение сердца и души», которое Маргарет Тэтчер назвала фундаментальным для успеха неолиберального проекта. Более чем просто отвергаясь, правовые опоры народной власти в неолиберальной логике дискурсивно идентифицируются как неприемлемые преграды на пути (мифического) свободного рынка — параллельно тому, как меры социальной защиты, такие как здравоохранение и социальное обеспечение, и даже государственные услуги и институты начинают кодироваться как социалистические и представляться антитезой рыночной демократии.

Однако каким образом правовая атака на социальные солидарности и идентичности в своих эффектах сочетается с действиями неолиберального управления, заменяя такие идентичности идентичностью человеческого капитала? Каким образом неолиберальное право не только ослабляет демократические организации и энергию, но и стирает демократических субъектов и их инструменты власти? Определенные правовые акты способствуют этому процессу, но работа происходит и через юридическую аргументацию, которая опирается на неолиберальную рациональность и распространяет ее как здравый смысл. Таким образом, наряду с усугублением неравенства