На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

рабства и законов Джима Кроу, даже если она также может нести в себе нормы приличия и гостеприимства. «Традиции» маленьких городков, как правило, строятся вокруг этнической, расовой и религиозной однородности, если не откровенного исключения других. Когда кампании за традиционные ценности подпитываются озлобленностью из-за опасности или утраты, эти черты обычно выделяются жирным шрифтом и политизируются, связываясь с верностью нации и цивилизации. Это наиболее очевидно на крайностях: группы белых националистов альтернативных правых, такие как «Гордые парни» и «Идентичность Эвропа», явно мобилизуют христианские семейные ценности и подчинение женщин для войны против «геноцида белых» (расового смешения, разбавляющего белую расу). Они также выражают гордость тем, что они определяют как белый супрематизм отцов-основателей Америки, владевших рабами.

И все же коктейль из раскрепощенной (потому что извлеченной) свободы и политизированной традиции способствует нигилизму, против которого традиция должна была бы предохранять. Формулировка Хайека, в конце концов, предполагала свободу, сдерживаемую традицией, а не спущенную с цепи как атакующую собаку на порядок. Пожалуй, никто лучше правого провокатора Майло Яннопулоса не воплотил деформацию неолиберальной архитектуры традиции, рынков и морали. Взлетев на краткий коммерческий успех благодаря тому, что он подвергал каждую подчиненную социальную группу и прогрессивное дело злобным супрематистским насмешкам, он также создал яркую персону с вакхической публичной разрушительностью и неограниченной свободой говорить что угодно о ком угодно и где угодно. Утверждая, что такая свобода — единственное, о чем он заботится, если он вообще о чем-то заботится, и приглашая своих последователей быть столь же непочтительными и безответственными, этот композит идеально выразил голую волю к власти, проявленную в традиционных ценностях, отвязанных от традиции и брошенных в кислотную ванну нигилизма, растворяющего социальные связи и смыслы.

Это подводит нас прямо к проблеме нигилизма, фатализма и ресентимента, теме главы 5. Однако сначала нам нужно внимательнее рассмотреть, как язык рынков и морали был превращен Верховным судом США в антидемократическую юриспруденцию.

Глава 4. Свобода вероисповедания и свобода слова в неолиберальной юриспруденции

Частные права не должны становиться основой хищнической власти.

— «Декларация целей», Общество Мон-Пелерин

Общеизвестно, что на протяжении большей части XX века Первая поправка к Конституции США была щитом против государственной, общественной и корпоративной цензуры или репрессий. Она была особенно важна для защиты высказываний уязвимых меньшинств и политических инакомыслящих, но также профсоюзов, прессы, деятелей искусства, атеистов и других, выступающих против гегемонии норм и концентрации власти. Затем произошла неолиберальная революция, а вместе с ней появилась и неолиберальная юриспруденция — система интерпретации Первой поправки в интересах широкой дерегуляции, особенно для корпоративных и религиозных интересов. В последние десятилетия Первая поправка использовалась для усиления экономической, социальной и политической власти капитала, собственности, христианства и традиционной морали. Корпорации, христианские консерваторы и их союзники в Верховном суде использовали ее, чтобы освободить бизнес от всевозможных регулирующих норм и наделить традиционные нормы силой против ограничений со стороны законов о равенстве и недискриминации. Свобода слова здесь является главным инструментом, но свобода совести («свободное исповедание») — частый, тесный, а иногда и необходимый спутник. Их явное или неявное переплетение и встроенность в дискурс дерегулируемых рынков образуют новую политико-правовую силу, на которой сосредоточена эта глава.

Новая юриспруденция Первой поправки отбрасывает законы о равенстве и недискриминации в сфере образования, занятости, социального обеспечения и коммерции; противостоит секуляризму в коммерческой и публичной сфере; выступает против ограничений финансирования избирательных кампаний и прозрачности в политике; против достоверности в рекламе; против регулирования общественного здравоохранения и безопасности; а также против информированного потребительского выбора и прав. Защита свободы слова или религиозных убеждений для частных лиц, групп, некоммерческих организаций, малого и крупного бизнеса сделала любые положения о равенстве, принятые демократическим путем, уязвимыми для отмены или подрыва через индивидуальные исключения. Решения Верховного суда, подтверждающие эту тенденцию, становятся все более широкими и смелыми. Как написал судья Стивен Брейер в особом мнении по делу Национального института защитников семьи и жизни против Бекерры в 2018 году, «подход большинства» к защите свободы слова в этом случае «ставит под угрозу… конституционную действительность многих, возможно, большинства государственных регулирующих норм».

Многие специалисты по конституционному праву писали о мобилизации Первой поправки бизнесом и религиозными правыми в последние десятилетия. Большинство из них сосредоточились на дерегуляторных эффектах новой юриспруденции Первой поправки и ее применении. Однако сегодня на кону стоит нечто большее, чем просто дерегуляция, учитывая расширенное значение и охват свобод по Первой поправке, поэтому важно сосредоточиться на том, как взаимодействуют свобода вероисповедания и свобода слова. В сдвоенном виде они были мобилизованы для того, чтобы бросить вызов значимости общественных властей в демократиях и наделить традиционную мораль силой против предписаний равенства — темам предыдущих трех глав. Новая юриспруденция, далекая от защиты и обеспечения политического инакомыслия, свободы совести и разнообразных частных убеждений, а также нейтральности государства, публичной и коммерческой сфер, мобилизует религиозную свободу и свободу слова, чтобы позволить рефидеизацию публичной сферы.

Свобода слова, расширительно истолкованная и распространенная на множество видов субъектов и разновидностей «выражения», отбрасывает демократические предписания, законно организующие коммерческую, публичную и социальную жизнь. Свобода вероисповедания, расширительно истолкованная и распространенная на множество видов субъектов и их отношений, открывает путь к религиозно обоснованным практикам, законно организующим коммерческую, публичную и социальную жизнь. В связке, как в делах, которые я собираюсь обсудить, рождается новая сила для противостояния демократии. Таким образом, поддерживая поток исков по Первой поправке против законов о равенстве, регулируемых рынках и секуляризме, Верховный суд помогает осуществить извращенную версию хайековской мечты — заменяя демократически управляемое общество обществом, организованным рынками и традиционной моралью, под знаком свободы.

Техники этой замены включают три важных обозначения: обозначение всего — от денег до тортов, рекламы, размещенных юридических уведомлений и многого другого — как «речи»; обозначение корпораций, малого бизнеса и некоммерческих организаций как субъектов, которые «говорят»; и обозначение конкретных действий, практик и законов как «спорных» среди тех, у кого есть «глубоко укорененные убеждения». Вместе эти обозначения позволяют уклоняться от законов, которые, как утверждается, угрожают свободному исповеданию или принуждают к речи. В сочетании со склонностью суда расширять привилегии собственности и предоставлять гражданские права ассоциациям и корпорациям, эффект заключается в усилении капитала и ограничении труда, усилении религиозных деятелей и ограничении секуляризма, а также в угрозе полувековому законодательству и судебной практике, призванным исправить историческое подчинение или маргинализацию женщин, расовых и