На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

является признаком тоталитаризма. Таким образом, государство может обеспечить лишь предпосылки моральной жизни — свободу, собственность, универсальные правила справедливости и политическое уважение к традиции. Оно не может законодательно регулировать моральное поведение или веру.

Как же тогда восстановить традиционные моральные принципы от разъедающего воздействия капитализма (и десятилетий коррупции со стороны социального государства, из которого должен возникнуть порядок Хайека), если неолиберальное государство не может законодательно регулировать мораль или быть моралистом? Как использовать закон и государство для укрепления авторитета традиции, не нарушая ее органической природы и добровольности? Как минимизировать политическое принуждение, обеспечивая при этом «правление» традиции? В арсенале Хайека есть три приема: ограничить законодательную власть порождением универсальных правил и исключить ее из формирования политики в общественных интересах; дискредитировать любые разговоры о социальной справедливости как бессмыслицу и тоталитаризм; и расширить то, что Хайек называет «личной охраняемой сферой», чтобы распространить сферу действия традиционной морали за пределы церкви и семьи. Вместе эти три приема предоставляют притязаниям со стороны традиции и ее особых свобод социальное место и власть, ограничивая при этом реформы, укорененные в рационализме, планировании или других неорганических формулировках блага. Вместе они продвигают традиционную мораль и рынки, одновременно сдерживая охват политического и ограничивая демократические реформы общества.

Первые две техники, рассмотренные в предыдущих главах, представляют собой прямые ограничения государства. Третья же, являющаяся одновременно и ограничением, и своего рода государственным действием, — единственная, которая действительно может восстановить традиционные нравы в обществе, где социальное государство их повредило или вытеснило. Именно эта техника в последние десятилетия использовалась в исполнительных указах, законодательстве и судебных решениях, усиливающих рыночные и традиционные моральные притязания в противовес притязаниям равенства, секуляризма и общего блага. «Расширение личной охраняемой сферы» — это нововведение Хайека в неолиберализм и в переформатирование консерватизма как свободы.

Принудительная государственная власть, пишет Хайек в «Конституции свободы», наиболее эффективно блокируется путем обозначения сфер и видов деятельности, которых ей запрещено касаться. Помимо этой заботы об обеспечении «охраняемой сферы лица или лиц» — идеи, знакомой всем формам либерализма, — целью Хайека является расширение содержания и области этой сферы. Он специально обозначает все больше деятельности внутри нее как частную, а значит, должным образом защищенную от посягательств государства и демократических норм. «Признание собственности, — пишет Хайек, — это первый шаг в разграничении частной сферы, защищающей нас от принуждения», но он добавляет: «мы не должны думать, что эта сфера состоит исключительно или даже в основном из материальных вещей». Скорее, благодаря ее уникальному формированию через принятие «общих правил, регулирующих условия, при которых объекты или обстоятельства становятся частью охраняемой сферы лица или лиц», эта сфера дает нам «защиту от вмешательства в наши действия» из различных источников. Она отгораживает от этого чудовищного принуждающего органа — государства, но также и от принуждения со стороны демократических норм, таких как равенство, инклюзивность, доступность и социальная справедливость. Так Хайек связывает свободу с распространением традиционных нравов за пределы семьи и частной сферы отправления культа. Так расширенная личная свобода является средством, с помощью которого «только традиционные моральные ценности могут процветать». Защита «личной охраняемой сферы», столь расширенной, — это способ, которым традиция и свобода отбрасывают своих врагов — политическое и социальное, рациональное и запланированное, эгалитарное и этатистское. Расширение области, в которой личная свобода по праву не ограничена, позволяет традиционным верованиям и нравам, или тому, что Хайек называет «условностями и обычаями человеческого общения», на законных основаниях вернуть себе и даже заново колонизировать гражданскую и социальную сферы, где когда-то правила демократия. Это способ вернуть порядок от того, что Хайек изображает как симптоматичную и опасную замену «слова „социальный“ словами „моральный“ или просто „хороший“». В этой замене он усматривает «растущее влияние рационалистической концепции» человеческой природы и человеческого порядка на место унаследованных моральных традиций и правил, которые не проистекают из разума, не могут быть им полностью постигнуты и не зависят от индивидуального суждения. «Обращение к „социальному“», — иронично замечает Хайек, — «на самом деле предполагает требование, чтобы индивидуальный интеллект, а не правила, выработанные обществом, направлял индивидуальное действие». Это аргумент в пользу того, чтобы «обходиться без того, что можно было бы по-настоящему назвать „социальным“ (в смысле быть продуктом безличного процесса общества)» и изгонять моральную традицию и ее спонтанные эффекты в упорядочении общества и нашего поведения.

Здесь мы должны напомнить себе, что поставлено на карту в стремлении вернуть себе демократически организованное общество с нормами и кодексами поведения, выведенными из рыночных и моральных традиций. Из «условностей и обычаев человеческого общения», хранимых традицией, Хайек пишет: «моральные правила являются наиболее важными, но отнюдь не единственными значимыми». Скорее, на кону такие вещи, как гетеропатриархальные нормы и формы семьи; расовые нормы и анклавы; право собственности и накопление, сохранение и передача богатства — короче говоря, все, что воспроизводит и легитимирует исторические власти и установления класса, родства, расы и пола.

Рассмотрим вновь важность онтологической симметрии, которую Хайек устанавливает между моральными кодексами и рыночными правилами. И те, и другие являются развившимися практиками, не просто естественными, но «хорошими», потому что они развились, адаптивны и выдержали испытание временем. И те, и другие «направляют поведение» (в формулировке Фуко) или производят «высокую степень добровольного соответствия» (в формулировке Хайека) без принуждения. И те, и другие требуют, чтобы государство обеспечивало и защищало их законами о собственности, браке, контрактах и наследовании, одновременно являясь ограничением для государственных действий.

Эта симметрия в рынках и морали отличает хайековский либерализм от либертарианских или даже классических либеральных формулировок. Так же отличает его и утверждение Хайеком конформистского давления традиционной морали; он не разделяет, например, опасений Дж. С. Милля о влиянии такого конформизма на свободу или индивидуальность. Для Хайека, пока эти давления не являются принудительными (что в этом обсуждении он определяет, показательно, как «соответствие чьим-то другим интересам, а не нашим собственным»), они законны и ценны. Они особенно важны в оспаривании моральных притязаний, исходящих из источников, отличных от традиции, и бросающих вызов семье, собственности и свободе.

Теперь должно быть ясно, что антипатия Хайека к социальной демократии и социализму проистекает не только из его признания рынков — признания, повсеместного в истории либерализма. И не только из его страха перед экспансивной государственной властью, также повсеместного в классическом либерализме и усиленного опытом тоталитаризма в XX веке. Скорее, для Хайека великая ошибка социальной демократии заключается в ее попытке заменить исторически развившийся спонтанный порядок, порожденный традицией, укоренившийся в обычае, рациональными господствующими проектами для общества. Это ошибка, которая неверно понимает