На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

обещания по Иерусалиму, молитвам в школе и правам христианского бизнеса и отдельных лиц на дискриминацию. Как мы видели в главе 3, есть много свидетельств того, что обе стороны понимают эту сделку. Евангелический лидер Пэт Робертсон также делает этот контрактуализм явным. Отвечая на убийство журналиста Джамаля Хашогги Саудовской Аравией, он написал: «Тем, кто кричит о крови саудитов, — смотрите, эти люди являются ключевыми союзниками… это принесет много рабочих мест, много денег в нашу казну. Это не то, что вы хотите взорвать как попало».

Однако ни контрактуализм, ни снижение важности моральной последовательности не затрагивают самую важную черту нигилизма в данном контексте. Нигилизм высвобождает волю к власти не только в субъектах, но и в самих традиционных ценностях, откровенно обнажая привилегию и право, которые они кодируют, их грубые властные цели и энергию. Таким образом, мораль тоже «откатывается» к своей элементарной форме, своей воле к власти, когда нигилизм разбивает её основы и обесценивает её ценность. Хватание за киску, прелюбодеяние, общение с проститутками, мошенничество с подрядчиками и нелегальными рабочими — это права сильных, которые традиционные ценности неявно санкционируют, в то время как явно запрещают, кодируют, в то же время отрекаясь от них. Если властные цели в традиционной морали огромны, то именно они остаются, когда нигилизм срывает с неё одеяния Нагорной проповеди. Более того, для электората, обеспокоенного своим угасающим местом и привилегиями, ничто не является более обнадёживающим, чем грубое сексуальное право Трампа на всех женщин, грубый контрактуализм его брака и, в связи с этим, всё его грубое поведение и пренебрежение законом и протоколами президентства… ни одна из которых женщина-политик или политик небелой расы не могла бы проявить и уцелеть ни на наносекунду — в этом-то и весь смысл. Хамство и нарушение правил Трампом, далёкие от противоречия традиционным ценностям, освящают белый мужской супрематизм в их сердцевине, угасание которого является ключевым стимулом для его поддержки.

Нигилизм и ресентимент

Помимо нигилизма, Ницше является главным теоретиком ещё одного симптома нашей эпохи — страдания, переживаемого как неправедная виктимизация. Он постулировал целые моральные системы, рождённые из страдания и ярости, предлагая формулировку ресентимента как основы их возникновения и развития. Опять же, нам придётся пересмотреть Ницше здесь, поскольку угасание привилегий, уязвлённый супрематизм, а не просто фрустрации от того, что он называл «слабостью», находятся в центре этих логик сегодня, но давайте сначала воспроизведём его объяснение.

Иудео-христианская мораль, предполагает Ницше в первом трактате «К генеалогии морали», родилась как месть слабых, тех, кто страдал в системе ценностей, утверждающей силу, власть и действие. Слабые испытывали недовольство не своей собственной слабостью, а сильными, которых они (ошибочно) обвиняли в своих страданиях. И поэтому они изобрели новую систему ценностей, в которой сила порицалась бы как зло, а слабость возносилась бы как добро. Изобретение этой новой системы ценностей, говорит Ницше, происходит, когда ресентимент перестаёт бурлить достаточно долго, чтобы «стать творческим и породить ценности». Слабые не могут действовать, только реагировать; это и есть их морализирующая критика, и поскольку это всё, что у них есть, они будут упорно её придерживаться, пока она не восторжествует. Так из раны слабости исходит иудео-христианская оценка кротости, смирения, самоотречения и аскетизма, но также равенства и демократии, и низвергает сильных и могущественных, которых эта новая мораль ограничивает и наказывает. Опять же, творение ресентимента, в своей неспособности созидать мир, порицает мир, который оно винит в своих страданиях и унижениях, тем самым притупляя их жало. Это означает, что моральная система, которую оно строит, имеет в своей основе озлобленность, упрёк, отрицание и даже месть.

Ресентимент, озлобленность, ярость, реакция на унижение и страдание — безусловно, всё это присутствует в правом популизме и поддержке авторитарного лидерства сегодня. Однако эта политика ресентимента исходит от исторически доминировавших, которые чувствуют, что это доминирование угасает, — особенно от белых, но также и от мужчин, чья маскулинность даёт ограниченную защиту от перемещений и потерь, которые сорок лет неолиберализма принесли рабочему и среднему классам. Этот ресентимент, таким образом, отличается от ницшеанских логик, коренящихся в психических превратностях слабости. Хотя они связаны унижением, фрустрации слабости (экзистенциальной или исторической) и уязвлённой власти — это разные миры, что достаточно очевидно по радикально разным реакциям белых и чернокожих рабочих на перемещения и понижения, вызванные неолиберальными экономическими эффектами. Только первые уязвлены своим низвержением.

И всё же есть важный аспект неолиберализации повседневной жизни, который усугубляет эту рану: глубокое неравенство доступа и иерархии статуса, организующие каждую часть коммерции и то, что остаётся от общественной жизни. Как показывают работы вроде книги Майкла Дж. Сэндела «Что нельзя купить за деньги», сегодня едва ли найдётся современная деятельность или сфера жизни, не разделённая на уровни или классы доступа, зависящие от богатства: от посадки в самолёт до пространства для ног и еды внутри него; от доступа к спортивным событиям до доступа к незагруженным полосам на шоссе; от того, кто получает отпуск по уходу за ребёнком в корпорации, до того, чья страховка оплатит МРТ; от скорости продления паспорта или попадания на аттракционы в Disney World до возможности отправить своего ребёнка на реабилитацию. Эта стратификация так глубоко вписана в современную культуру, что стала важной частью брендинга: даже самые плохие сети мотелей имеют «премиальные лаунжи», а «апгрейд» — вездесущий термин в каждой отрасли и услуге. Чем больше общественной жизни приватизируется — национальные парки, образование, дороги, экстренные службы, школы и другие городские услуги — тем больше это неравенство сваливает неимущих в переполненные, плохо обслуживаемые кучи страданий, в то время как предлагает имущим (верхним 30 %, а не 1 %) все возможные способы откупиться от толп, ожидания и страданий.

Определяемое богатством расслоение доступа и предоставления услуг — явление отнюдь не новое под солнцем. Но неолиберальная приватизация и легитимация неравенства делают его более интенсивным, более широко распространённым и более глубоко проникшим в повседневную жизнь, чем в любое время со времён феодализма. Разделение по цене на услуги, доступ и обращение ко всему и повсюду приучает всех к неэгалитаризму и делает нас более феодальными, чем демократичными, в субъективности и этосе. Это явление, несомненно, также усиливает гнев низвергнутых, когда пассажиры группы посадки 1, источающие космополитизм вместе с важностью, дарованной статусом, проходят мимо пар среднего возраста из «пролетаемых» штатов, втиснутых в группу посадки 5. Внимание к таким эффектам перезагружает усталые левые дебаты о том, рождён ли сегодняшний правый популизм классовым или иными видами обиды, является