На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун

низвергаются как основополагающие источники истины и морали, неадекватно для нашего настоящего. Другие факторы влияют на современный путь и проявления нигилизма. Сегодня, например, нигилизм усиливается в мире, который отражает человечество как вид, приведший себя к беспрецедентным страданиям, а планету — на грань уничтожения. «Человек» не просто утратил ценность или устойчивый смысл, но обвиняется множеством порождённых людьми, но не контролируемых ими сил, которые уничижают, высмеивают, порицают и угрожают нам, а не просто обесценивают. Мы предстаём не только лишёнными благородства и величия, но и даже неспособными обеспечить себя или убрать за собой. Вид гигантских малышей, алчущих власти, удовольствия и игры, мы ещё не стали ответственны за свои творения, свою историю. Парадокс созданных человеком сил, которые уничижают человеческое, обнажая нашу неспособность направлять свою судьбу или даже сохранять себя и свою среду обитания, достигая новых высот по мере того, как эти силы оказываются единственным, что формирует мир, — порождает нигилизм, превосходящий самые смелые фантазии Ницше. Описывая нигилизм как исходящий от десакрализации и, следовательно, обесценивания ценностей, Ницше не оценил формирования и эффекты власти, которые тривиализируют и высмеивают самих людей, — момент, когда нигилизм пересекается с фатализмом, апокалиптизмом или отчаянием. Неудивительно, что милленаристское христианство с его эсхатологией конца времён стало религией эпохи.Пространство

Если неолиберализм рассматривать только как экономическую политику и её эффекты, рамка для недовольства ограничивается экономическими факторами — растущим неравенством, деиндустриализацией, потерей профсоюзных рабочих мест и обеспечений социального государства. Получающийся анализ фокусируется на «оставленных позади», особенно на экономическом и политическом забвении белого рабочего и среднего класса, порождённом растущей волной элит, космополитов и бенефициаров политики идентичности. Если неолиберализм рассматривать только как политическую рациональность, характеризующуюся вездесущностью рынков и homo oeconomicus (моё утверждение в «Undoing the Demos»), мы не можем ухватить аффективные инвестиции в привилегии белизны и существования в стране и национальной культуре «первого мира» или в традиционной морали. Мы также не можем ухватить способы, которыми иерархии и исключения «традиции» на законных основаниях бросали вызов демократическому равенству во имя как семейных ценностей, так и свободы. Это означает, что мы не можем ухватить новые формации субъективности и политики, которые по большей части являются неолиберальными эффектами. В то же время мы не можем понять, что это за силы, с которыми неолиберализм случайно пересекается или которые он провоцирует, и, следовательно, что он производит непреднамеренно и даже вопреки собственным целям. Это те виды генеалогических возникновений (используя язык Мишеля Фуко) или конъюнктур (используя язык Стюарта Холла), которые скрываются историографиями, привязанными к прогрессу, регрессу, диалектике или детерминизму. Их может быть сложно нанести на карту и описать, но без них мы остаёмся в растерянности.

Прежде всего, когда неолиберализм сводится к экономической политике или рациональности, это ослепляет нас перед тремя тектоническими сдвигами в организации и сознании пространства, которые и подстёгивают определённые политические реакции сегодня, и организуют театр, в котором они происходят. Первый из этих сдвигов — утрата горизонта национального государства вследствие глобализации. От потоков капитала до миграционных потоков, от цифровых сетей до цепочек поставок, мир вторгся в нацию, ослабив её границы и суверенитет, перераспределив производство и потребление и трансформировав экзистенциальные условия и перспективы каждого типа населения — сельского, пригородного и городского. Если этот сдвиг спровоцировал озлобленность как против новых иммигрантов, так и против политики и политиков, которых считают ответственными за допуск их на Запад, то он также порождает раскол между теми, кто приспосабливается к сдвигу, и теми, кто яростно против него восстаёт.

Второй пространственный сдвиг связан с неолиберальным разрушением социального, обсуждавшимся во второй главе. По мере того как неолиберализм растворяет эту сферу, с одной стороны, в рыночном порядке, а с другой — в семейном, исчезает пространство гражданского равенства и заботы об общем благе, которое требуется демократии. В то же время подъём цифрового мира порождает новую, радикально детерриториализированную и дедемократизированную социальность. Эта социальность не содержит ясных протоколов разделения власти, наделения правами или обязательств по согласованию различных взглядов и потребностей, инклюзивности или плюрализма. Каковы бы ни были их достоинства, цифровые «общества» оторваны от задачи равного разделения власти, чтобы править собой. У них могут быть другие демократизирующие потенциалы, но они сами по себе не являются заменой демократическим практикам и требующемуся для них политическому равенству.

Третий пространственный сдвиг относится к возвышению финансового капитала и модусу ценности, который он приносит в мир. Многонациональные корпорации и глобальные сборочные линии постфордизма уже бросали вызов видимости и осязаемости собственности и контроля над капиталом. Однако, эфемерные силы финансов, которые правят всем, но нигде не живут, подобны коперниканской революции для субъективности в её отношении к силам, создающим и управляющим миром. Действительно, подобно тому, как круглую Землю нельзя увидеть, а можно познать лишь дедуктивно, через её эффекты, правление финансов включает в себя трансформацию пространственного сознания, которая парадоксальным образом зависит от деспациализации власти как таковой, а не только от детерриториализации, отождествлявшейся с глобализацией в её первые десятилетия.

Одно популярное объяснение эффектов всех трёх сдвигов заключено в понятии британского эксперта Дэвида Гудхарта о «где-то-людях» и «где-угодно-людях». «Где-то-люди» — это люди, укоренённые в конкретном месте или сообществе, сельском или пригородном, обычно с ограниченным образованием и знакомством с миром, и придерживающиеся консервативных социальных взглядов. «Где-угодно-людей» он описывает как относительно не укоренённых, городских и утончённых; они, как правило, более образованны, прогрессивны и открыты будущему. С этой популярной демографией Гудхарт стремится предложить геополитический источник современных политических расколов — тот, что выходит за рамки привычного противопоставления бенефициаров и жертв глобализации, но также пытается обойти обычное противопоставление городского и сельского раскола, в котором те, кто выигрывает от глобализации, противопоставляются тем, кого она опустошает, а жители мультикультурных сред отделены от тех, кто до сих пор населял белые миры или давно устоявшиеся расово иерархизированные. С этой картой и лексикой Гудхарт стремится выделить политический раскол между теми, кто испытывает глубокие угрозы своей демографической укоренённости, с одной стороны («где-то-люди»), и теми, кого он изображает рождёнными или, по крайней мере, принявшими городское, космополитичное, детерриториализированное существование, с другой («где-угодно-люди»). Разные горизонты и аффекты, которые он стремится закодировать этим разделением мира, различают тех, кто цепляется за место, и тех, кто принял глобализацию — культурно, социально, экономически и политически.

Карта Гудхарта чрезмерно упрощена и скрывает важные черты. Однако, подобно фигуре Хохшильд «чужие в своей стране», она улавливает аспект субъективной белой западной реакции на глобализацию. Для развития тезиса Гудхарта снова полезен Карл