Свой остров - Ааду Хинт

— Нет... Я должна скоро снова поехать в город. Я не могу... не в состоянии! Боже, боже, наконец-то я должна сделать то, что мне приписывали. Врачи запрещают мне рожать, даже против Лаури возражали, у меня больные легкие.

Лаас молчит. Он и рад, что все разрешается таким образом, и все-таки он чувствует себя жалким, убогим — его ребенка не хотят. Одновременно охватывает тревога за Мийю: больница, врачи, все это может кончиться трагично.

Он говорит об этом Мийе — теперь Антон должен дать развод, если только она пожелает. Но Мийя не хочет, из этого ничего не выйдет, и снова, вспомнив про Лаури, начинает плакать.

Лаас, казалось, воспринимал жизнь со всей серьезностью. Его предыдущее существование было неизбежным следствием многих обстоятельств, он делал то, что он должен был делать. Теперь он сам стал причиной, и это пугает, ужасает его. За грехи родительские карают детей, до третьего и четвертого колена... И все же вместо того, чтобы убедить Мийю в необходимости какой-то крутой, решительной развязки, создать ей твердую опору, он лишь ласкает и продолжает твердить о разводе, сам не очень веря в это.

Когда он уходит, то выглядит сонным, усталым.

Наконец от Мийи приходит письмо.

«Теперь с этим кончено. Хочется, чтобы ты был здесь и держал меня за руку. Хочу быть возле тебя».

Мийя возвращается домой. Кроме поцелуев и обмена письмами, между ними уже долгое время ничего не было. Затем наступает август, время уборки урожая, и их опасения сгорают в новом пламени... И все-таки Лаас сознает, что он все меньше понимает происходящее. Кто ты? — спрашивает он иногда Мийю. Когда она не отвечает или не знает, что ответить, он спрашивает то же самое у себя.

* * *

Осенний дождь шуршит по стенам и окнам. Резкие и жесткие порывы ветра сметают с деревьев пожелтевшую листву, швыряют ее в грязь, под ноги безразлично шагающих людей.

— Здравствуй! Что, не узнаешь?

Лаас приостанавливается и удивленно оглядывает незнакомца. Невысокий, в сером дождевике, молодой человек с острыми, бегающими глазами, с чемоданом в руке, видно, только что с автобуса. Вроде что-то припоминается, лицо кажется знакомым, но...

Теперь уже молодой человек тушуется. Неужели перепутал с кем-то Рауна?

— Лаас Раун?

— Да.

Парень вдруг начинает смеяться, чуточку истерично и обиженно.

— Тогда и правда не узнаешь меня. Фриц, Фриц Реха. Раза два я бывал у тебя на квартире, вместе ходили в театр, собирался еще твой портрет нарисовать.

Лишь последняя деталь все объясняет. Беспокойный, целеустремленный парень, ученик художественной школы, фанатичный идеалист — искусство ради искусства! Островитянин, родом с Муху. И все же Лаасу неловко, как игроку, который забыл правила игры. Он настолько занят самим собой, что никого уже не узнает. И Фрица не узнал. А других узнал бы? Только Юула не другая... Но как раз Юулу он и должен забыть, выбросить из головы, чтобы там поселились другие.

Почему ванатоаский Яан не сказал, что... растет орел, растет орлиный клюв, орлиные крылья растут тоже...

...Но собака и горб...

Фриц приехал из Раагвере, рисовал там в новом народном доме декорации, и тут его ожидает та же работа. Как юркая корюшка, он в тот же вечер обговаривает с председателем общества свои дела, получает даже небольшой аванс — у него всегда туго с деньгами — и перебирается вместе со своими кистями на квартиру дорожного мастера Лааса.

Школу Фриц пока не закончил. Должен бы уже в Таллине быть, теперь, может, только после рождества доберется до него.

Хотя говорит он без умолку и несколько путано, в его словах и самоуверенности есть все же дуновение свежего ветерка. Лаас слушает внимательно, и Фриц становится все более откровенным. Читает отрывки из насыщенной любовью новеллы и сочиненный им самим стишок — у него раньше были литературные увлечения, в этом он напоминает Лаасу Акселя Лао. Но зато у них совершенно разные характеры и различный подход ко всему. Наконец он показывает Лаасу рисунок с изображением темноволосой девушки.

— Натурщица? — смущается Лаас.

— Нет. Восстанавливаю в памяти ее образ и сравниваю создаваемое с фотографией. Думаю, это будет лучшее, что я создал.

В его пафосе столько искренности, что он не кажется смешным. Лаас старается быть деликатным и ни о чем не спрашивает. Однако сам Фриц не успокаивается, пока не выплескивает наружу своего вдохновения. Какой профиль! Лаас должен увидеть ее: все утонченное — нос, глаза, лоб, волосы. Наконец шепчет имя — Наадж, Надежда Сенна — и как-то стыдливо и виновато улыбается.

На следующий день Фриц с жаром окунается в работу. Рано утром он уже в народном доме. На плечах измазанный краской рабочий халат, он рисует большой задник, отбегает, чтобы посмотреть издали, и снова рисует. Рисует и насвистывает песни. Ждет письма, и оно приходит.

Через две недели в субботнюю ночь — дня не хватило — он закончил последнюю кулису и, получив в воскресенье утром полный расчет, вдруг загорается желанием в тот же день уехать. Автобус же идет только завтра. Нельзя ли достать мотоцикл, заплатит, сколько надо!

Лаас находит мотоцикл, оставляет Мийе письмо, и они уезжают. Мотоцикл старенький, с коляской. Фриц сидит сзади и держится за Лааса. Холодный ветер задувает с северо-востока, гонит по осеннему небу белые облака, и их перемещающиеся тени и солнечные просветы ложатся на дорогу. Лаас едет осторожно, не осмеливаясь поддать газу, кто знает, выдержит ли машина.

Лес кончился, исчезли покосы и даже поросли, деревня, магазин, потом пошли низинные земли, высокая насыпь шоссе извивалась между неприкаянными кустиками можжевельника. Наконец показался маленький городок с рядами приземистых домиков, мостовая в выбоинах. И опять поросшее можжевельником мокрое пастбище, под звон колокольчиков дорогу перебегает табунок тощих лошадей. Опушка смешанного леса и снова утопающие в воде кочки. Телеграфные столбы и серое шоссе разбегаются в разные стороны, и все же что-то притягивает их друг к другу, и после опушки леса они опять рядом.

Фриц на заднем сиденье все время пребывает в каком-то возбуждении. Выкрикивает, порой довольно беспричинно смеется, будто ребенок, и франтовато приподнимает перед встречными кепку. Считает километровые столбы и прикидывает, сколько им еще ехать. «Вдруг бензин кончится!» — тревожится он.

Ряд поблекших высоких каменных строений —