Свой остров - Ааду Хинт

— Ну-ну, что же это значит? Единственная стоящая девушка в Раагвере — и раньше рюмка не убивала наповал, и сегодня ничего не случится. Кончила с отличием государственную гимназию — и на тебе!

Наадж отворачивается, ей неловко.

— Чего наседаете, если человек не хочет, нашли что предлагать, — вступается мать.

Она еще довольно красивая. На Лааса эта женщина производит смешанное впечатление. Кажется, будто она немного играет, и при этом все же непонятно, в чем эта игра состоит.

— Когда вы закончили гимназию, барышня Сенна? — спрашивает Лаас.

— Весной.

— На одни пятерки! — добавляет мать.

— Собираетесь учиться дальше?

— Хотела бы, но не получается.

Лаас замечает на миниатюрном, с растресканными краями бильярде пару брошюр антирелигиозного содержания и книгу Шоу «Назад к Мафусаилу».

— Ваши книги?

— Нет, из библиотеки.

Интерес Лааса растет. В разговоре выясняется, что в Наадж нет ничего наигранного, кажется, она понимает парадоксы великого ирландца.

При всей малости комнаты возникает две группы собеседников. Центром одной стали Наадж и Лаас, другой — волостной секретарь и советник, остальные попеременно примыкали то к одним, то к другим.

Лаас листает книгу, его взгляд задерживается на скептическом размышлении Шоу о счастье.

— А что вы считаете счастьем? — спрашивает он.

— Красивые мечты, которые никогда не исполняются и о которых никто, кроме меня самой, не знает.

И у Лааса есть свое определение счастья, по Ромену Роллану: «Счастье — это знать свои пределы и любить их».

Наадж находит, что это правильно, и просит, чтобы Лаас написал эти слова в ее дневник.

Фриц выглядит очень несчастным, слушая их рассуждения о счастье. Наадж не оказывает ему достаточного внимания. Фриц присоединяется к компании «повес», но там его то и дело поддевают, и он не выпускает из виду девушку. Двигается с табуретом то туда, то сюда, при этом все больше хмелея, и начинает с безудержным восторгом одарять Наадж высокопарными комплиментами.

— Не приставай! — отмахивается она, когда Фриц пытается взять ее за руку.

И Фриц отодвигается и, прикидываясь еще более опьяневшим, принимает философскую позу и бормочет:

— Счастье... счастье!

— Фриц, что с тобой?

Фриц уже не смотрит в сторону Лааса и, угрюмо уставившись в одну точку на полу, встает с табурета.

— Ну зачем он вам, пускай идет, — Наадж удерживает Лааса за руку, когда тот собирается тоже встать. Фриц снова безмолвно садится, продолжая хмуриться. Руки Лааса и Наадж слегка соприкасаются, но кажется, что именно это легкое прикосновение и притягивает их, пока еще совершенно чужих людей, друг к другу.

Лестница скрипит, и в комнату вваливаются два полупьяных парня. Один из них, медлительный молодой человек с русским именем Валерий, оказывается братом Наадж.

— Ну что, танцульки кончились?

— Кончаются, но есть и другие танцы, — отзывается Валерий.

Лаас смотрит на часы. Действительно, уже полвторого. Как же это время так пронеслось? Валерий, несмотря на протесты матери, уходит на поцелуйки, как пошутил опьяневший секретарь. Рука Лааса по-прежнему касается руки Наадж. Он пребывает в каком-то хмелю, который исходит из каждого уголка этой маленькой, напоминающей оранжерею комнаты и от голого тела на картине. Он восхищается девушкой, чей резко очерченный, узкий профиль, чья благоухающая свежесть резко контрастируют со всем тем, что ее здесь окружает, даже с ее собственным красным платьем.

Фриц, вышедший вместе с Валерием на улицу, уже вернулся и опять уселся возле них. Когда Лаас спрашивает у него, как там погода, он лишь бормочет, уставившись в пол:

— Мрак и погибель...

Лаас и Наадж смотрят друг на друга. В их взгляде есть уже какое-то взаимопонимание, невысказанный заговор против кого-то третьего.

— Время пролетело так быстро, я должен... А ты, Фриц, останешься?

— Мрак и погибель, — опять бормочет Фриц трагическим голосом, но когда другие покатываются со смеху, то и на его лице появляется какая-то усмешка.

— Почему погибель? — громко возмущается Наадж. — Пойди проспись.

Лаас извиняется, что они отняли у хозяев целую ночь. Но это извинение кажется несколько излишним, потому что подобные посиделки здесь — обычное дело, секретарь и советник вовсе и не собираются уходить.

— Да что вы, Раун, или как там вас звать, разве мы можем отпустить вас на самоубийство, — говорит секретарь. — Если Фриц не разрешит вам остаться здесь, пойдем к нам, а если баба понадобится, и свою предложу. Черт побери, мы не какие-нибудь там, чтобы утыкаться только в свое корыто! Ну что, господин художник, наш уважаемый и высокочтимый Михкель Анжело Потиселли![39] Эй! Прозит, за здоровье господина художника!

Голова Фрица безучастно клонится к столу. Лаас надевает плащ и выходит на улицу. В густой темноте хлещет холодный дождь, ветра почти нет. Опять осень. Машины с грузом едут по дорогам, у них яркие огни и крепкие тормоза, и дорожные мастера заботятся, чтобы мосты и мостики были в порядке.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Господин Раун, наверное, лучше было бы, если бы вы не приходили к нам! — говорит Наадж.

— Почему? Я рад, было очень уютно, даже оригинально.

— Оригинально... Вы, вы неискренний. Я знаю, вам все было противно, да и не могло быть иначе. Только я сама уже ничего не замечаю, отупела, свыклась со всем.

Окна народного дома темные, но в волостном доме светится огонек.

— Вы бы все-таки остались, дорога скользкая. Жена секретаря хороший человек, поедете утром.

Лаас и Наадж стоят на крыльце волостного дома, укрываясь от дождя.

— Господин Раун, господин Раун! — доносятся пьяные голоса секретаря и сельского советника, которые поотстали.

Лаас пытается возражать против того, что в доме Наадж было плохо. Книги, беседа, такой интересной ночи он давно не помнит.

Может, она позволит ему написать? И при свете угасающего карманного фонарика Наадж быстро нацарапала адрес.

Секретарь и советник уже подошли.

— Всего доброго! — говорит Наадж.

— Всего, всего доброго! — отвечает Лаас и пожимает ее мокрую от дождя