Моя жизнь со Старцем Иосифом - Старец Еврем Филофейский

только закрывал глаза, как случалось осквернение. Избежать этой яростной брани ему не удавалось. Он спал стоя в углу или на деревянном сидении наподобие кресла, которое соорудил сам, чтобы облокачиваться руками. Так он спал целых восемь лет — столько, сколько продолжалась эта война, ни разу не позволив себе лечь.

В прошлом у Франциска не было никакого опыта плотской жизни. В миру он хранил себя в чистоте. Он был девственником в полном значении этого слова. Несмотря на это, по домостроительству Божию с ним случилась такая брань, чтобы проявилось его произволение и подвижнический дух.

Франциск подвизался сурово, ибо вполне осознавал, что это за брань. Он упражнялся в крайнем посте и всю ночь проводил в бдении. Ел сухой хлеб и пил очень мало воды. Когда наступала невыносимая усталость, его укрепляла благодать, и он продолжал снова. Время шло, а война с бесами становилась все более жестокой, почти непрерывной. Но и он яростно нападал на них.

По шесть часов подряд Франциск сидел пребывая в умной молитве и не позволял уму выйти из сердца. По телу его потоками струился пот. У него была палка, и он безжалостно бил себя ею, особенно по бедрам и икрам. Они были избиты до черноты. Он колотил себя дважды или трижды в день. Много палок переломал он о свои бедра. Как палач он стоял сам над собой. Все его тело дрожало, когда видело, что он берется за палку. Бесы убегали, страсти успокаивались, приходило утешение, и радовалась душа. Ибо есть Божий закон: все, что приносит наслаждение, исцеляется страданием. Со многими слезами просил Франциск, чтобы Бог сжалился над ним и отвел от него эту брань, однако брань не прекращалась.

Но Франциск был очень мужественным. Он нападал на врага, понуждал себя, проявлял неописуемое терпение. Он говорил: «Либо я тебя, диавол, либо ты меня». При таком произволении, выказанном Франциском, как могла не помочь ему благодать Божия, как могла не возвести его в то высокое духовное состояние, в котором он потом находился!

* * *

Целых восемь лет каждую ночь — мученичество. Во все ночи полчища бесовские с палками, топорами и со всем, что есть вредоносного, яростно мучили Франциска. Один бес хватал его за маленькую тогда еще бороду, другой — за волосы, за ноги, за руки. Они творили всякий вид зла и муки. И все кричали: «Душите его! Убейте!» «Заступи, Матерь Божия!» — восклицал Франциск и, схватив одного из них, колотил им других. Он их бил, как если бы они были во плоти, бил их об стены так, что ранил и свои руки. Стены келлии были разбиты ударами его кулаков. Франциск видел, что только от Имени Христа и Богородицы они исчезали и сила их растворялась как дым. Бесы убегали и кричали: «Он нас сжег! Он нас сжег!»

Тем не менее борьба с бесами продолжалась. Старец Иосиф нам рассказывал: «Однажды я начал плакать: „Что же это такое, Боже мой? Ведь я не ем, я столько подвизаюсь, а победить не могу. Враг меня уничтожит“. Не прошло и пяти минут, как вот и сатана. Плешивый хватает меня за горло и начинает душить. Я с яростью схватил его за бока и укусил. Я настолько реально почувствовал, как кусаю его, что ощутил прикосновение его щетины к моим губам. Я проснулся от того, что произошло, и ощутил такую вонь, что не смог усидеть в келлии! Я выскочил наружу, а вонь все продолжалась».

В этой борьбе Франциск не один раз получал помощь от Пресвятой Богородицы и понял, что Матерь Божия очень любит чистоту. Поэтому он более всего воевал с плотской страстью. Он говорил: «Не могу вам описать, как любит Матерь Божия целомудрие и чистоту. Поскольку Она — единая чистая Дева, постольку желает, чтобы и мы все были такими, и любит нас такими».100

Он плакал, воздыхал, умолял Владычицу Богородицу, Которая часто его утешала, но никакой развязки не было видно. Война ненадолго затихала, но едва он переводил дыхание, возобновлялась с новой силой. Тело его начало сдавать, и мужество поколебалось, поскольку его оружие теряло силу.

* * *

В это время Бог утешил Франциска чудесным видением, о котором он сам писал впоследствии так: «Видел я брата, истину говорю и не лгу, который пришел в исступление, сидя лунной ночью в глубочайшей пустыне. Полнейшая тишина: ни одного человека или жилища там не было. И когда он бдел и молился, явился ему сладкозвучный птичий голос, и увлек весь его ум, и вобрал в себя все его чувства. Брат последовал за ним, чтобы увидеть, откуда исходит этот столь сладкий голос. И будучи вне себя, глядя по сторонам, видит и идет, только не ногами и глазами, а в исступлении. Он прошел дальше и увидел пресветлый свет, полный благоухания и благодати. И, оставив пение птицы, вознесся, или, скорее, был пленен созерцанием ослепительного света. И, шагая, как новый юродивый, вышел на дорогу, белую как снег.

То здесь, то там стены были бриллиантовые. Обо всем, что там было, не рассказать словами. А заглянул внутрь — там прекраснейший рай, украшенный всякими цветами. Они все — златолистные, так что язык человеческий не в состоянии этого высказать. Как сумасшедший, он на это смотрит и, весь плененный, этому удивляется. Проходит далее, а посреди — огромный, размером с небо, белоснежный дворец. И в дверях стояла Госпожа наша Богородица, Царица ангелов, единая наша отрада, неизреченное благоухание и утешение всякой души христианской, несущая в Своих объятиях блистающего, как снег, Младенца, сияющего паче тысячи солнц. И когда приблизился тот брат, тогда припал к Богородице, как сын к своей матери, весь пламенея Божественной любовью. И Она его обняла как подлинное чадо и поцеловала.

О рачение любви Божией! О любовь Матери к сыну! Она облобызала его, как Свое чадо. Наполнила его несказанным благоуханием. И тот правдивый человек сказал мне, что, когда он вспоминает это созерцание, все эти годы чувствует благоухание и услаждение в своей душе. Его лицо погладил Своей полной ручкой тот несказанный и сладчайший Младенец. Была ему возвещена Матерью и тайна, открыть которую он горячо умолял Ее в течение многих дней. А Сын еще сказал ему, что ради наслаждения такой радостью он должен подвизаться, страдая до конца жизни.

И затем, отойдя, он вышел туда, откуда пришел, не желая того. И, удаляясь, снова услышал птичье пение, пленившее его вначале. Взглянув наверх, он увидел