О моем перерождении в сына крестьянского 3 - Анатолий Михайлович Нейтак

Вот тут Даритт лица немножко не удержал.

— Род Гостеш не виноват в случившемся!

— Да-да, разумеется. Я никаких обвинений и не выдвигаю. Но мне немножко так, самую малость, неприятно, когда меня пытаются разыгрывать втёмную. И хотя я понимаю, что для всяческих политико-шпионских игрищ это норма жизни, что ты сам к такому давно привычен и считаешь за так и надо… быть может, всё случившееся помимо прочего должно стать для тебя небольшим уроком от господина Захейро или кто там у вас такими вещами занимается… но всё же Гостеши в данном эпизоде выглядят не очень-то привлекательно. Спорить будешь?

— Нет, — выдавил Даритт. — Извини.

— Извинения принимаются. Это действительно было так тупо, что скорее забавно, чем опасно. И… я бы на твоём месте всерьёз рассмотрел нормальный диалог с Лафеном.

— С Менари?

— Не с Менари, а конкретно с Лафеном, — уточнил я. — Хотя через него, может, и ещё с кем. Как это изящно формулировали в Малых Горках, двое дерутся — третий не мешай. В том, чтобы отыскать третьего лишнего, испортившего вам интригу, заинтересованы оба рода. Внешний общий враг — это тонизирует. И сколько вообще можно развлекать Гриннеев этой вашей водно-ледяной театральщиной?

— Ты ничего не понимаешь!

— Да-да, я тут просто объект политики, а не субъект, куда мне со свиным рылом в калашный ряд… но идею-то мою хотя бы обдумай. Дурак тоже иногда может сказать умную вещь.

— Свиное рыло в калашный ряд, — повторил Даритт. — Ещё одна изящная формулировка прямиком из фольклора?

— Да. Оттуда.

Гостеш помолчал.

— Насчёт театральщины ты не прав.

— Может быть, — легко отступил я. — Но всё же как минимум налёт её в этом многовековом споре «гнусных Менари» с «подлыми Гостешами»… даже в этих вот устойчивых прилагательных: одни гнусные, другие подлые… ощущается некая зеркальность. Может, я не прав. Может, взаимные обиды действительно стары и непростительны. Однако если верить Лейте, а она в таких вещах не ошибается, члены ваших двух родов — отличные брачные партнёры. Достаточно близкие профили, чтобы не нарушать отлаженную за века систему воспитания потомства, и вместе с тем достаточно дальнее родство, чтобы…

— Родство⁈

— … свести риски инбридинга к пренебрежимо малым величинам. И да, родство. Более выраженное, чем просто у гриннейцев, кстати. А что тебя удивляет?

— Но… это же Менари…

— Личные качества и шелуха идеологии не отменяют биологии. Подозреваю, что советы евгеники в обоих родах давным-давно занимаются скрещиванием Гостешей с Менари и наоборот. Слишком удобная возможность, чтобы не использовать её… ну да это точно не моё дело.

— А где Лафен?

— Допрошен, вразумлён, просвещён и отпущен. Как и его, — ололо-пыщ-пыщ, — подельнички.

— …

— Ну не могли же мы с Лейтой оставить его в качестве принудительного гостя? Это незаконно и, что хуже, невежливо. Поэтому так.

— Вейлиф…

— Ничего не знаю. Вот если бы кое-кто заранее посвятил меня в детали, я бы мог устроить вам с ним встречу без свидетелей, просто в порядке ответной услуги. А теперь, если захочешь поговорить с Лафеном так, чтобы кроме меня об этом никто не узнал, придётся немножко задолжать. Мне.

Даритт вздохнул, но согласился.

А куда деваться? Проиграл в политико-шпионской игре — плати!

И снова та самая лекция по КИЛ.

— Для любого члена рода нормально проявлять волю к самореализации. Так считается. Таков идеал должного поведения. И… тут-то мы сталкиваемся с парадоксом. Что, если самореализация является для вас не итогом действия воли, не внутренним, полностью осознанным импульсом, а идеей? Разделяемым всеми и одобряемым обществом, но внешним побуждением?

Аловолосая обвела аудиторию очередным фирменным взглядом, острым и давящим.

— Хорошо и удобно, когда твоё внутреннее «хочу изучать магию, становиться сильнее, развиваться и достигать новых ступеней!» вполне совпадает с внешним «молодец, продолжай, твой род ждёт от тебя именно этого». Но таким образом вы не отделите свою волю от чужой идеи. Не отыщете глубоко личную причину искать, узнавать, открывать, расти. Меняться. Падать, но подниматься. Ошибаться, но пытаться снова. Калечиться, но после исцеления рисковать опять, и опять, и опять! С отчётливым осознанием, что в следующий раз везение может закончиться, исцеление не станет полным, а всё ранее достигнутое в один миг — пуф! — испарится, как не бывало. Возможно, вместе с желанием жить дальше.

Гробовая тишина.

— В классической имперской литературе, курс которой я имею честь и удовольствие вам читать, вы с лёгкостью отыщете самые разные примеры поведения. Вы прочитаете — и, конечно, примерите такой исход на себя, хотя бы невольно — про разумного, до самого конца следовавшего чужой идее. Прекрасной и невероятно заманчивой, разумеется, требовавшей от него отыскать собственный предел и смело шагнуть за него. Он и отыскал, и даже шагнул… но потерпел крах. И очень быстро все, кто ранее превозносил его, отвернулись от неудачника.

— Наездник Ветра! — крикнул кто-то дерзкий.

— Верно, одним из таких оказался Наездник Ветра, — склонила гордую голову аловолосая. — Никто из тех, кто прочёл о его последнем полёте, не удержал слёз. Раз в десять лет я перечитываю его историю, есть у меня такой маленький обычай — и поверьте: плачу, как впервые, и не стесняюсь в этом признаться. Я также помню и непременно посоветую вам повесть об антиподе Наездника Ветра. Созданную позже и во многом в пику более ранней истории. Не случайно в центре вместо эльфа стоит человек, вместо мужчины женщина, вместо брюнета блондинка…

— «Восставшая из пепла»! — крикнул кто-то другой.

— Да, — снова кивнула аловолосая. — Снова угадали, вернее, опознали. Речь именно о ней, об Уастис Трижды Перерождённой: волшебнице и мистике, выковавшей поистине великую волю, потому что путь ей преграждали не менее великие испытания. Поднявшейся так высоко, как никто до неё. И… потратившей на своём пути весь жар души, испепелившей собственные чувства, превратившейся в живую машину. Уастис есть пример легенды, что даже смерть свою пресуществила в победу, в решающий удар по Некромерзости. Отличный пример для подражания… но и необычайно трудный. Ибо большинству стать легендой такого калибра не удастся никогда… да и не надо. Ведь в простой, совершенно не героической жизни есть свои преимущества.

Пауза.

— Историй много, варианты судеб ветвятся. Существует великая эпопея, на примере которой можно проследить едва ли не все. Не заставлю гадать: я говорю о «Войне и примирении», с альтернативным, самими же соавторами признанным названием: «Человеческая трагикомедия». Специалисты спорят, кто из вполне реальных исторических личностей послужил прототипом персонажей эпопеи, находят параллели между существовавшими и вымышленными родами, между придуманными и реальными интригами, сражениями открытыми, военными, и дипломатическими, чарами магов, приёмами воинов… даже анекдотами.