Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд

кто иной, как молодой Октавиан. Тот факт, что два произведения создавались в студии мастера одновременно, решительно разрушает поверхностную безобидность императорского бюста и подрывает его кажущуюся приторную невинность.[555]

8.1. (a) Бюст молодого Октавиана работы Эдмонии Льюис, завершенный в 1873 г., являет собой немного уменьшенную копию (высота ок. 40 см) римского бюста из Ватикана (b) – одного из самых популярных и активно тиражируемых в XIX в. изображений императора.

8.2. Статуя «Смерть Клеопатры» работы Эдмонии Льюис (высота более 1,5 м) поразила публику тем, что царица изображена умирающей, а не в момент перед смертью. Скульптура имеет любопытную и печальную историю: через несколько лет после выставки в Филадельфии, в 1876 г., ее приобрели для ипподрома, точнее, для могилы скаковой лошади по имени Клеопатра. Там статуя простояла почти целое столетие, а в 1980-е годы оказалась на складе строительных материалов, где ее повредили. Сейчас «Смерть Клеопатры» находится в Смитсоновском музее.

Но в этой истории есть поворот, который подхватывает еще одну важную тему книги. Когда Льюис в 1870-е годы создавала свою версию императорской статуи, никто не сомневался, что ватиканский бюст изображает юного Августа, носившего (до 27 года до н. э.) имя Октавиан; утверждалось, что его обнаружили в начале XIX века при раскопках на месте римского порта Остия. Сегодня его называют «Молодым Октавианом» только по привычке: никто больше не верит, что это Август, а в качестве кандидатов называют стандартные имена из числа его потенциальных наследников и преемников. Конечно, появились и предположения, что это вовсе не античное произведение, а изделие или подделка Нового времени, а связь с Остией – не что иное, как принятие желаемого за действительное или откровенная фантазия. Одна из самых любопытных гипотез гласит, что на самом деле бюст изготовлен в мастерской Антонио Кановы, и легкое сходство с императором Наполеоном далеко не случайно. Хотя последние исследования склоняются в пользу античного происхождения, а недавние архивные изыскания поддерживают и версию о находке в Остии, есть какая-то чудесная анахроническая ирония в том, что «Молодой Октавиан» восходит к бюсту начала XIX века, навеянному в равной степени образами Наполеона и какого-то члена императорского семейства.[556]

Какой бы ни была истина, эти «молодые Октавианы», античные и современные, подчеркивают, насколько подвижны и изменчивы образы цезарей, вне зависимости от того, идет ли речь о светониевской дюжине или нет. Нередко их представляют как жестко фиксированную категорию, основанную на династической стабильности Рима, и даже – например, в классификационной схеме библиотеки сэра Роберта Коттона – как символ окончательной организации знания как такового. Однако подобная неизменность чаще оказывается иллюзорной. История изображения цезарей, начиная с Античности, – это история меняющихся идентификаций, случайных или намеренных ошибок в определении личностей. Калигула, которого резец превращает в Клавдия, Веспасиан, перепутанный со своим сыном Титом, лицо Вителлия у грузного «распорядителя» на «Тайной вечере», или – в случае с таццами Альдобрандини – фигурка Домициана, прикрепленная не к той чаше и взирающая на сцены из жизни Тиберия. Эта категория настолько проницаема, что Фаустина и Клеопатра могут оказаться в «ортодоксальной» линейке цезарей в библиотеке Коттона, Тициан с легкостью ограничивает свою серию одиннадцатью портретами, а тринадцать или четырнадцать безымянных каменных фигур возле Шелдонского театра в Оксфорде превращаются в самый, вероятно, известный набор «римских императоров» в Соединенном Королевстве. Конечно, есть много ситуаций, когда очень важно правильно идентифицировать правителя. Надеюсь, я показала, что, если мы не обратим внимание на сонного «Вителлия» в толпе римлян эпохи упадка, то вполне можем упустить смысл всей картины. Но большинство из нас с облегчением узнает, что мы, вероятно, не хуже людей других эпох умеем сопоставлять имена с надлежащими лицами императоров. Более того, притягательность образов цезарей и причины их визуальной долговечности отчасти как раз и заключаются в том, что их так трудно идентифицировать. Это вовсе не иконографические стандарты.

Императоры сегодня

Ни в галерее Уффици, ни в любом другом музее сегодня никто не спешит сразу к бюстам римских правителей. И хотя мы продолжаем спорить о том, как представлять фигуры прошлого (какая разница, играть шекспировского Юлия Цезаря в тоге, камзоле и чулках или в военной форме какой-нибудь нынешней диктатуры?), нацеплять римскую одежду на современный скульптурный портрет было бы весьма нелепо.[557] Костюм Древнего Рима уже кажется не маркером вневременности, как его воспринимал Джошуа Рейнольдс, а элементом маскарадного костюма; он принадлежит не к миру мемориальной скульптуры, а к миру вечеринок в тогах (Рис. 8.3).

8.3. Президент Франклин Делано Рузвельт отпраздновал свой пятьдесят второй день рождения в январе 1934 г. вечеринкой в тогах в Белом доме. Посещали ли его сомнения, как Эндрю Джексона, или нет, но часто утверждают, что подобная римская тема – это язвительная шутка его сотрудников и друзей над утверждениями, что Рузвельт становится диктатором.

Конечно, образы римских императоров все еще встречаются на каждом шагу – в рекламе, газетах и карикатурах. Но некоторые могут сказать, что эти образы выродились в банальные условные символы и несколько знакомых клише. Самый распространенный и наиболее узнаваемый образ – это Нерон с лирой, однако теперь это не столько повод задуматься о власти, сколько дежурный штамп, используемый для нападок на любого политика, не думающего о реальных проблемах текущего момента (Рис. 1.18b). Подобные клише недалеко ушли от журналистской забавы – заполнять колонки спекулятивными рассуждениями, какого римского императора больше всего напоминает тот или иной президент США или премьер-министр Великобритании. Когда ко мне обращаются с подобными вопросами, я обычно отвечаю: «Гелиогабал», – хотя бы для того, чтобы поставить вопрошающего в тупик упоминанием императора, о котором он не слышал, а заодно (в качестве бонуса) направить его к великой картине Альма-Тадемы (Рис. 6.23).

Но все гораздо сложнее, нежели вырождение некогда концептуально сложной иконографии до уровня визуальных клише. Я не стану утверждать, что изображения римских императоров играют сейчас в западном искусстве более важную роль, нежели два или три века назад. Это не так. Но присмотревшись чуть внимательнее, мы обнаружим, что современная живопись и скульптура обращаются к этим античным правителям гораздо чаще, чем кажется. Возможно, самый яркий пример дает Сальвадор Дали, не раз изображавший императора Траяна, тоже испанца[558], которого считал своим предком, а также выдвинул фантастическую идею, что колонна Траяна является прообразом двойной спирали ДНК из генетики.[559] Другие художники неоднократно возвращались к портретам императоров как к истоку западной портретной традиции – будь то Юлия Мамея, мать Александра Севера (с которой мы начали книгу, Рис. 8.4a, 8.4b), или жутковатый одноглазый Август из шоколада