Александр II - Коллектив авторов

форму, пробрил бороду, сбрил усы и отправился с женою в собор. Мы там видели их прекрасно. По окончании молебна и по вступлении государя со своими спутниками в митрополичьи кельи попал и я туда же, но далее прихожей пробраться не мог и остановился у дверей приемной залы. Встретясь с Долгоруким[56], я просил его представить меня государю: нельзя. Тот же ответ получил я от Пушкина[57]. Грустна была мне эта неудача, мне, который так искренне предан царю. Тут пришла моя жена[58] и, несмотря на мои слова, что дальше идти нельзя, отправилась прямо в залу, я думал, что ее прогонят, и ждал этой минуты. Между тем, видя, что она спокойно осталась там, я решил и сам войти и ждать там, что будет. После чая начали все уезжать, и государь в дорожной шинели вышел, чтобы идти в экипаж, и проходя мимо меня, узнал меня (мы не видались около 11 л<ет>), подошел ко мне, подал руку и удостоил нескольких слов. Узнав, между прочим, что я здешний житель, он сказал мне: «Так ты совсем здесь поселился? Я этого не знал». Да почему же он мог и знать это? Ведь в переписке с ним не состою, не мог уведомить его о моем местопребывании. На прощанье он снова подал мне руку.

Сергиев Посад, 17 янв. 1874

…Вы напрасно думаете, что я желаю представиться царю из видов для будущности Сережи. Я просто желал бы его видеть по личной моей к нему привязанности, как к личному моему благодетелю.

Моя биография и несколько слов о современном обществе и театре

В. А. Теляковский

<..> Когда я держал вступительные экзамены в Пажеский корпус, то в первый же день экзамена французского языка я во время диктовки сидел на скамейке между И. Татищевым и кн<язем> Н. Оболенским. Все мы трое, не доверяя своей орфографии, засматривали друг другу в тетрадки и таким образом повторили одинаковые ошибки, что крайне удивило француза М., нашедшего, что диктовки трех нас рядом сидящих были точно списаны.

С этими двумя молодыми людьми я подружился и всю жизнь до их смерти был в прекрасных отношениях. Кн<язь> Оболенский с родителями своими жил в доме-особняке своей родственницы граф<ини> Протасовой-Бахметьевой на Невском против Троицкой улицы1. Она была обергофмейстерина императрицы Марии Александровны, жены Александра II. К ней в семидесятых годах ездил запросто император Александр II по вечерам.

Игра происходила в маленькой гостиной, называемой фарфоровой, ибо на стенах был развешан различный фарфор. Мы, тогда детьми, бегали смотреть через щелку дверей на Александра II, игравшего в карты с гр<афиней> Протасовой, Рылеевым и Воейковым.

Александра II пажи и кадеты очень любили за его простоту и доступность. Когда он приезжал в Пажеский корпус и, осмотрев классы и занятия, уезжал – воспитанники провожали его на улицу и бежали около экипажа. Приезжал он обыкновенно зимой на одиночных широких санях и входил невзначай в корпус около 2–3 часов дня. Присутствуя на лекциях, выслушивал ответы пажей, сам иногда задавал вопросы и потом всегда спрашивал отвечавшего, чей он сын, что теперь делают родители и где живут.

Отца моего он лично давно знал и, помню, после моего ответа на истории спросил меня: «Отец твой, военный инженер, жив-здоров? Все продолжает корешки есть?» Государь знал, что отец мой не ел мяса, а питался главным образом овощами. Старшего брата моего, в бытность того пажом, он как-то спросил: «В какой полк выходишь?» – «Хочу в лейб-гвардии Казачий», – ответил брат. – «Как в Казачий? Батька твой не казак, ты не имеешь права на это». – «Прав не имею, а хочется», – возразил брат. – «Ну, посмотрим, учись только хорошо». И брату моему было разрешено впоследствии выйти в офицеры лейб-гвардии Казачьего полка, как он тогда выразил государю на то свое желание.

Когда государь сходил с лестницы и надевал шинель в швейцарской, пажи его одевали и вынимали из карманов его шинели портсигар, делили на память папиросы, брали также и носовой платок, а если находили запасную пару перчаток, то и ту брали на память, Александр II смотрел на это снисходительно, говорил: «Ну что, все обокрали?», а если перчаток была одна пара, то ту не отдавал, обещая в следующий раз привезти лишние.

Когда он садился в свои одиночные сани, пажи садились на полость[59] или около кучера, становились на полозья, что обыкновенно возбуждало большое недовольство кучера, тем более что иногда в таких случаях брали и лошадь под уздцы и в таком виде, сопровождаемые еще толпой кадетов, сбежавших без пальто и фуражек, сани с государем ехали до Толмазова переулка2. Здесь он гнал всех обратно, и если не уходили, приказывал кучеру остановиться и уже более строго кричал: «Сказано домой, надо слушать!» – после чего пажи отставали, и государь уезжал.

После каждого такого посещения корпуса, а это бывало обыкновенно раз в году, в декабре или январе, пажей отпускали на день домой.

Раз после отъезда государя в Пажеском корпусе произошел бунт или, вернее сказать, большой мальчишеский скандал, который мог бы для некоторых окончиться и очень печально, если бы начальство не посмотрело на это крайне снисходительно. Называлось это «Стеклобитная история».

В 1876 году Александр II, посетив, как всегда, корпус, при объезде своем забыл приказать директору, генералу Дидрихсу, распустить пажей, как это обычно в таких случаях бывало, на день домой. Дидрихс, не получив приказания, побоялся распорядиться сам, а пажи приготовились идти в отпуск. К великому своему огорчению, узнали, что отпущены не будут. Начался ропот, крики и недовольство, которые с часу на час росли и вскоре перешли в скандал. Стали открыто требовать от воспитателей, пришедших на вечерние занятия, отпуска, а в классы после обеда никто не хотел идти. Скандалы начали в старших, так называемых специальных классах, где разбито было несколько оконных стекол в нижнем этаже корпуса. Скандал перебросился и в младшие четыре класса, во втором этаже, где тоже стали бить стекла, ломать табуретки и бросать в окна на двор через форточки обломки табуреток и гипсовые модели зверей, стоявших в классных шкафах.

Начальство сначала растерялось, тем более что скандалили почти все пажи – около 250 человек, а зачинщиков не было видно. В конце концов посадили под арест тех пажей, которые вообще считались плохого поведения и не раз уже в скандальчиках попадались. В младших четырех классах, где я был, посадили под арест шесть человек, в том числе и меня, потому что