Лингвисты, пришедшие с холода - Мария Михайловна Бурас

абсолюта главный тезис дескриптивной лингвистики: описание любого языка должно носить дешифровочный характер. Сначала лингвист ничего не знает о языке, может только отличать черные точки от белых на бумаге. Первое дело – расшифровать алфавит. Потом установить число фонем, потом морфемы, потом структуру слова, потом синтаксические связи в предложении – и так далее. Он работал самыми строгими методами, намного превосходящими в строгости всё, что могли придумать дескриптивисты-дистрибутивисты.

У него были очень любопытные идеи насчет алфавита. По разным соображениям он получает буквы. Буквы получил – надо установить, какие из них гласные, а какие согласные. Одна его остроумная идея была, что они не могут идти подряд длинными цепями: одни гласные, потом одни согласные, потом снова гласные и так далее, – они в принципе чередуются. И если построить таблицу, где будет отмечено, с какой буквой эта буква чередуется, с какой сочетается, а с какой не сочетается, то можно отделить гласные от согласных. А дальше универсалия: самая частая буква в любом языке – гласная. Он выделяет самую частую букву как заведомо гласную, потом начинает использовать соображения о чередованиях – и получает разбиение алфавита на гласные и согласные. Ну а дальше там разные другие разбиения.

Боря эту идею изложил в моем присутствии одному грузину, который пришел к нам в сектор. Тот не поверил, спросил: «Вы грузинский язык знаете?» – «Нет». – «Хорошо, тогда я напишу предложение на грузинском языке, а вы мне расклассифицируете алфавит». Принес предложение – всего одно предложение, мало! – Боря расклассифицировал. Там лишь единственная ошибка была!

Игорь Мельчук, когда услышал первый Борин доклад, просто взбесился. Выбежал на трибуну, прокричал огромную речь со ссылкой на дескриптивистов, на все такие попытки, – что это безумие, что не надо делать вид, что ты не знаешь языка. Боря против сумасшедшего натиска Мельчука держался с большим достоинством. Очень острая полемика была.

Боря Сухотин в некотором смысле был гениальный человек, только гений его был направлен в неправильную сторону. У него была та же самая идея, что у дескриптивистов-дистрибутивистов: где кончается слово – всплеск энтропии, по мере того как мы проходим по слову, сокращается вероятность появления такой-то буквы. Боря построил алгоритм разбиения на слова. Дальше устанавливал синтаксические связи, разработал алгоритм построения синтаксического графа предложения. Он прогонял все свои алгоритмы в вычислительном центре на машине БЭСМ-4. И получил сносную синтаксическую модель.

Он учился, кстати, на одном курсе с Жолковским и Щегловым. И их аристократизм, чувство исключительности были настолько ему неприятны, что он ушел с этого курса и поехал на Север на какую-то базу заниматься какими-то камнями и там получил сильную дозу облучения. Поэтому очень рано умер от рака, в пятьдесят шесть лет. Но перед концом говорил, что считает свою жизнь прожитой сполна, потому что он сделал все что хотел.

– Мельчук приходил в сектор работать над Толково-комбинаторным словарем, – рассказывает Крысин. – Мы все над ним работали: Мельчук, Жолковский, Апресян, я, Коля Перцов… Бабицкий в меньшей степени – он тоже сделал несколько словарных статей, но он все же был синтаксистом. У него есть работы – немного, но есть, – посвященные как раз структурному синтаксису. Мельчук – яркая фигура, бесспорный лидер не только в институте – он же в Институте языкознания работал, – но межинститутский. Просто талантливый человек с первой минуты! Он был фанат собственной научной концепции, всех притягивал в свою религию, хотел, чтобы делали так, как он говорит. Собирались мы в комнате сектора структурной лингвистики. Комната у сектора была лишь одна, но довольно большая. Сборища длились по три-четыре часа, это была очень интересная работа – и в научном смысле, и в человеческом, общение шло и по словарю, обсуждались какие-то научные статьи, ну и просто трёп довольно-таки интеллектуальный был. Алик Жолковский острил.

А Шаумян ни разу на наших сборах не бывал.

– Как-то очень быстро у нас с Игорем завязались отношения, – говорит Апресян. – Была, конечно, Игорева компания, и он меня в нее взял. Он взял меня, Костю взял, и стали мы бегать по Ленинским горам. В оба присутственных дня после работы мы отправлялись на Ленинские горы и там делали пробежку, от 8 до 12 километров. Приходила с нами и Лена Земская, Елена Андреевна 235, мы с ней дружили. Но она не бегала, она оставалась при вещах.

– У нас было такое увлечение, – рассказывает об этом же Крысин, – мы ездили из института после работы, в пять часов, бегать по Ленинским горам. Это называлось «Поехали на Ленинские горы бегать». Алик Жолковский, который не бегал, сказал: «„Ездить бегать“ – какая-то сложная конструкция, поэтому я никуда не езжу». А ездили Апресян, Мельчук, я, Костя Бабицкий и Юра Мартемьянов. Мы ехали до станции «Ленинские горы», а потом бежали в сторону Химзавода. Это около Киевского вокзала. Дуга была приличненькая: километра, наверное, 3 – 4 туда и километра 3 – 4 обратно. Еще с нами бывала Аня Вежбицкая.

Украинский лингвист Владимир Труб писал о Мельчуке:

«Его легче всего увидеть во время физкультурных пробежек на Ленинских горах. Например, венгру Д. Варге, приехавшему из Будапешта специально для встречи с Мельчуком, удалось пообщаться с ним именно там. В полной выкладке (в костюме и с портфелем) он примкнул к бегущему Мельчуку и сопровождавшему его Н.В. Перцову и обсудил с ними все интересовавшие его вопросы» 236.

Тем временем оттепельная передышка в России сходила на нет. В конце 1960-х годов в ответ на множащиеся аресты и преследования инакомыслящих стали множиться и письма протеста против раскручивающихся политических репрессий.

– Я в подписании таких писем участвовал, – рассказывает Апресян, – даже собрал тринадцать подписей у нас в институте. Не все люди, к которым я подходил, – хотя деление на порядочных, не очень и непорядочных у меня было довольно четкое, – не все из тех, кого я считал порядочным и от кого рассчитывал получить подпись, соглашались. При этом у меня была семья, и я понимал, что по этому пути могу идти лишь до какой-то точки, до границы, переступать которую не могу. И я для себя решил, что этой границей будет риск потерять работу, но не риск потерять свободу. Этим я отличался, скажем, от моего дорогого друга и великого человека Кости Бабицкого, для которого никаких границ не было и который 25 августа 1968 года вышел на демонстрацию протеста против ввода советских войск в Чехословакию.

У