Лингвисты, пришедшие с холода - Мария Михайловна Бурас

– Мельчук работал в библиотеке и всегда кричал, – рассказывает Н.Н. Леонтьева, которая в самом конце 1950-х годов работала в секторе диалектологии Института языкознания. – Вся библиотека уже на дыбы вставала! Ну не мог он тише никогда, он всегда орал. Все время от времени выходили и дергали его: «Игорь, потише, Игорь, потише!» Так же и я иногда выходила, говорила: «Игорь, вы не можете потише?» А потом стала прислушиваться: слышу какие-то слова, какой-то машинный перевод. Я обалдела сначала, потом стала специально слушать, – а он, как только увидел любопытные глаза, сразу преобразился, мгновенно переключился и стал мне рассказывать: «Да ты знаешь!..» Я говорю: «Ну как это машина может?» – «Да все она будет узнавать, – как он сказал, – анализировать портреты, рисунки Ван Гога». В общем, слово за слово – и всё, и птичка пропала. Я была на 3-м курсе.

Мельчук заражал энтузиазмом людей вокруг себя, обращал их в свою веру – веру в необходимость решать задачу формализации языкового описания и в то, что она решаема. Его научная работа не определялась и не ограничивалась рамками сектора структурной и прикладной лингвистики, он работал всегда и везде. Но вот публикация результатов была вынужденно привязана к формальному месту работы.

– Я написал книгу «Модель „Смысл ↔ Текст“» 251, – говорит Мельчук. – Все ее знают. Ее приняли к печати и очень долго не печатали, она вышла лишь в 1974 году. Но издали только один том, поскольку младший научный сотрудник не имеет права издавать больше одного тома в три года. Издали в академии, как положено. А больше я нигде и не мог – это же плановая работа. Я был ученым секретарем сектора, то есть я занимался всякой бумажной катавасией, и каждый младший научный сотрудник должен был в год написать n листов, я не помню, – кажется, двадцать. При этом он имел право публиковать не больше семи. То есть прямо по плану больше двух третей работы писалось в помойку. Поэтому удалось издать только первый том – «Семантика, синтаксис».

IV Международный съезд славистов, прошедший в сентябре 1958 года, дал западным славистам возможность познакомиться с молодыми российскими лингвистами. Возникновение взаимного научного интереса и человеческих симпатий не прошло незамеченным – и не осталось безнаказанным: 14 февраля 1961 года вышло постановление Отделения литературы и языка АН СССР, в котором, как пишет Суперанская,

«сектору ставилось в вину участие его сотрудников в съездах, конференциях, симпозиумах и иных совещаниях, связанных с координацией работ в международном масштабе. „Виною“ тому, однако, был недавно прошедший съезд славистов, на котором, находясь в тесных контактах со своими зарубежными коллегами, сотрудники сектора установили деловые связи. В особенности это относилось к И.А. Мельчуку; яркий образ этого выглядевшего моложе своих лет „мальчика“, говорившего на нескольких иностранных языках, запомнился многим гостям. После съезда приглашения на всесоюзные и международные конференции и иные мероприятия посыпались в Институт. На всесоюзные конференции сотрудников сектора иногда командировали, а на участие в международных был жесткий запрет.

В пункте (б) Постановления Бюро ОЛЯ от 14 февраля 1961 года особенно подчеркивалась необходимость „усиления контроля дирекции Института языкознания над этой сферой деятельности сектора“».

«И вот, вместо интересной научной работы, – продолжает она, – начались бесконечные заседания сектора совместно с представителями дирекции и партбюро. На каждом заседании звучал один и тот же вопрос: „Чем все-таки занимается сектор?“ Очевидно, боялись контактов с иностранцами, нелегальных встреч, сговоров или, что еще хуже, – подпольной организации. Несмотря на то что к 1961 году у сотрудников сектора было около пятидесяти публикаций, из которых видно, чем они занимались всё это время, лица, контролировавшие сектор, не придавали этому никакого значения и каждый раз повторяли тот же вопрос: „Чем занимаются сотрудники сектора?“ Казалось, еще немного, и сектор закроют. Реформатский завел папку с надписью „Дело о ликвидации сектора“, куда складывал все кляузные бумажки».

Несмотря на то что сектор Реформатского и его сотрудники попали под подозрение, их таланты не оставались невостребованными администрацией Института языкознания. Мельчук вспоминает, как однажды его вызвали к директору:

«А там ученый секретарь института Елисеев и замдиректора Юнус Дешериев официально велят мне получить… допуск! (Для зеленой молодежи: допуск – это такой документ, который в СССР давал право знакомиться с секретными документами.) У нас в институте секретного отдела не было, так что меня отправили в соседний Институт философии. Там заведующая Первым отделом, очень большая и очень красивая армянка по имени Сусанна (отчество и фамилию я забыл), перечислила мне документы, которые я должен собрать, и пояснила: „И месяца через три, если всё в порядке…“ С чем я и возвратился к своему начальству. „Невозможно! – сказал Дешериев. – Нам нужно сейчас же…“ – „Да в чем дело-то?“ – „Вот вы должны определить, насколько важны для СССР некоторые публикации, но человеку без допуска их показывать нельзя!“ – „А про что публикации?“ – „Про машинный перевод“. – „А можно мне эти публикации показать хотя бы издали? Я знаю все работы по машинному переводу в мире, так что, возможно, и узнáю что-нибудь“. – „Попробую выяснить…“

Через неделю совершенно секретный тип пришел в институт с совершенно секретной папкой и исчез в кабинете Дешериева; вызвали туда и меня. Меня поставили в полуметре от стола, и тип выложил на стол некий документ большого формата, обернутый в плотную бумагу. Взглядывая на меня (а вдруг я наброшусь на него и открою весь документ!), тип отвернул уголок, и я увидел знакомую фиолетовую картонную обложку публикаций Центра МП в Гренобле (Франция). „Секунду!“ – сказал я, сбегал в общую комнату нашего сектора (структурной и прикладной лингвистики) и принес все имеющиеся у меня публикации этого центра – его руководитель, Бернар Вокуа, аккуратно присылал мне их. Секретный тип взял их у меня, повернулся к столу, загородив его от меня своим большим задом, и сравнил свои документы с моими. Обнаружив полное совпадение, он остолбенел и помрачнел. „Откуда эти издания у вас?“ – „По почте пришли. Они есть во всех университетах Европы!“ Меня отпустили с миром» 252.

Идиотизм происходящего вокруг сектора вообще и вокруг него в частности не мог не раздражать Мельчука.

«Во время командировок по стране, – пишет Суперанская, – Мельчук резко отзывался о многих сотрудниках