Лингвисты, пришедшие с холода - Мария Михайловна Бурас

формой общения со всеми теми славными людьми, которые не сподобились сидеть с ним в одной комнате и работать над общими задачами. Поэтому набиралась группа, которая на проселочной дороге растягивалась, как рота солдат на марше. Счастливые замурзанные дети всех возрастов забегали то в голову, то ближе к хвосту колонны».

На ходу обсуждались и рождались новые лингвистические идеи, на ходу просвещались непросвещенные, на ходу завязывались новые знакомства и дружбы, на ходу решались судьбы.

– В походе от Игоря, – вспоминает Леонтьева, – я услышала первый раз, что такое Соссюр, и поняла всю его бесконечную громадность – этого имени и вообще человека, когда мы шлепали по грязи в резиновых сапогах. Вот так я, собственно, научилась и вошла в машинный перевод – из похода, из грязи.

– В 1969 году, – рассказывает Апресян, – в походе мельчуковском подходит ко мне незнакомый человек, впоследствии оказавшийся Игорем Богуславским 255, и говорит: «Юрий Дереникович, можно задать вам вопрос, вот одна ваша статья…» И задает вопрос, на который я сходу ответить не могу. Богуславский был человеком, который умел задавать вопросы, на которые даже Мельчук не мог ответить. Так я с ним познакомился. И когда он кончил университет и получил распределение в какой-то заштатный информационный институт, где должен был перебирать и расставлять какие-то карточки, – а он знал, что я уже набираю сектор в отделе больших информационных систем в Информэлектро, – он позвонил, и я взял его в сектор.

Подмосковные походы стали регулярной составляющей лингвистической жизни.

– Мне это нравилось все, – рассказывает Саввина, – и я обрастала разными книжками, картами – тогда были не карты, а очень плохие схемы, но все-таки по ним можно было ходить. В какое-то место идем, а я говорю: «Можно пойти еще туда, а можно еще и туда», – и мне как-то сказали: «Ну, раз ты знаешь, куда пойти, ты и придумывай, куда мы пойдем». И постепенно вышло так, что я стала и народ тоже собирать – ту часть, которая была с ОСиПЛа. Мы исходили из того, что ходим регулярно, два раза в месяц, и как-то это скорее отменялось по тем или иным причинам – либо Мельчук уезжает в командировку, либо еще что-то, – чем организовывалось.

– Походы для студентов, – говорит Елена Микаэлян, – это великое слияние, потому что Мельчука ведь на пушечный выстрел не подпускали к университету. А в походах происходило не формальное, а настоящее знакомство со взрослыми лингвистами. Там был Апресян, там был даже Зализняк – правда, он редко ходил в эти походы, – Падучева была и Алик Жолковский. Вел всех, впереди на лихом коне, естественно, Мельчук. И эти походы стали регулярной, обязательной частью нашей жизни, они были очень важны, потому что сочетались с активными, тесными обсуждениями. То есть это были и походы, и такие семинары практические. Для молодых, для студентов это было очень полезно. Прямо такая школа.

Мельчук, конечно, уникальный человек, потому что его темперамента хватало на то, чтобы держать сто человек в напряжении. Когда на полянке он что-то рассказывал, то слышно было за километр, и все слушали. Семинарская часть была не на весь лес. Семинарская – это кто-то задавал какой-то вопрос, начиналось обсуждение, а потом еще кто-то присоединялся и слушал просто.

Мельчук был энтузиаст этих походов. А потом, когда он уехал, все это продолжалось без него, но уже, конечно, не с такой интенсивностью. Ленка Саввина какое-то время держалась, и походы были. Но такого уже не было.

КОНЕЦ ЭПОХИ

Подписантство

«Хорошо известная машина стала на глазах набирать обороты»

В сентябре 1965 года были арестованы писатели Юлий Даниэль и Андрей Синявский. Им инкриминировалась передача собственных рукописей за границу для публикации. Суд, состоявшийся в феврале 1966 года, приговорил за «антисоветскую агитацию и пропаганду» Даниэля – к 5, а Синявского – к 7 годам лагерей[75].

«События зимы 1966 года изменили всю конфигурацию человеческих отношений в среде, к которой мы принадлежали, – пишет Р.М. Фрумкина. – Во-первых, все, кто был знаком с подследственными (Синявского и Даниэля арестовали осенью 1965-го), автоматически попали в категорию лиц, подозреваемых в сообщничестве или просто подозрительных. Хорошо известная машина стала на глазах набирать обороты. У кого-то были обыски. Кого-то вызывали для дачи показаний. Во-вторых, как всегда, нашлись блюдолизы, пожелавшие тут же публично заклеймить и т.п. Начиналась кампания».

Несправедливость ареста и приговора вызывала возмущение. Стали появляться протестные письма – коллективные и индивидуальные. Те, кто их подписывал, назывались подписантами, а само явление – создание и подписывание этих писем – подписантством. Как писал Борис Слуцкий,

Ценности шестьдесят пятого года:

дело не сделается само.

Дайте мне подписать письмо.

Подписанты рисковали работой, карьерой, статусом, а особо активные – и свободой.

– Лариса Богораз уволилась из сектора и уехала в Новосибирск в 1965-м, – рассказывает Апресян, – а в 1966-м был суд, и, я помню, мне Лариса позвонила. Она дошла до какой-то критической точки в своем рассказе, где еще ничего такого крамольного не было сообщено. «Продолжать?» – спросила она. Я сказал: «Продолжим», – и выслушал все до конца. Она спросила, как я к этому отношусь и соглашусь ли собирать подписи. И я согласился. Игорь [Мельчук] у себя в институте провел эту кампанию, а я у себя в институте. Ну, началось расследование: сколько подписей, кто именно подписался. Естественно, было заседание партбюро, еще там что-то такое.

Одним из свидетелей со стороны защиты на суде над Даниэлем и Синявским выступил филолог, литературовед Виктор Дмитриевич Дувакин. Реакция последовала быстро: в мае 1966 года его отстранили от преподавания и уволили с филологического факультета МГУ как «не соответствующего занимаемой должности». Письмо в защиту Дувакина на имя ректора МГУ И.Г. Петровского подписали почти пятьсот преподавателей и ученых из учебных и академических институтов. Его подписал даже Зализняк, который вообще-то избегал писем протеста.

– Андрей любил говорить, что он подписывает те письма, которые имеют положительный исход, – вспоминала Падучева. – Вот он подписал письмо Дувакину, и Дувакину устроили прекрасную фонетическую лабораторию при университете. И он там записывал самых разных замечательных людей. Так что это письмо возымело действие.

«Кажется, это было единственное письмо, достигшее своей непосредственной цели, – пишет Фрумкина. – Иван Георгиевич Петровский был интеллигентным человеком и крупным ученым.