Лингвисты, пришедшие с холода - Мария Михайловна Бурас

Института языкознания, и это, естественно, возвращалось к ним. Неприязнь усиливалась. Его несколько раз вызывали на партбюро, обвиняя в непомерно широких связях с зарубежными коллегами. Он не выдержал и однажды сказал, что они – стадо баранов. <…> Неприязнь к нему перешла на Реформатского, который „не сумел воспитать Мельчука должным образом“».

Ситуация ухудшалась не только в Институте языкознания, но и во всей стране. Оттепельное ослабление идеологического контроля заканчивалось, усиливались политические преследования инакомыслящих. Но почувствовавшие вкус и запах свободы люди еще не верили, что поделать с этим ничего нельзя.

– Когда снова начали закручивать гайки, – говорит Мельчук, – мне по наивности казалось, что, если все-таки не убивают и не хватают на улицах, значит, можно договориться.

«Если говорить о совсем серьезном, даже трагичном, – вспоминал он через десять лет после ввода советских войск в Чехословакию и ареста вышедших на Красную площадь в знак протеста против этого, – я хочу напомнить, что случилось в сентябре 1968 года, вскоре после советской интервенции в Чехословакии, на собрании двух секторов Института языкознания Академии Наук СССР – нашего (Сектор структурной и прикладной лингвистики) и Сектора общего языкознания. Тогдашний директор института, Ф.П. Филин, фигура вполне зловещая (бывший офицер заградотрядов[71] во время войны), потребовал, чтобы кто-нибудь из нашего сектора выступил по поводу „событий в Чехословакии“. И тогда А.А. встал, по существу, заслоняя собой своих молодых сотрудников. „Друзья мои, недаром, назвав девятнадцатый век железным, Блок говорил о двадцатом: "Еще бездомней, еще страшнее жизни мгла…" – начал он. – Да, наш век видел немало страшного. И я, родившийся вместе с веком, повидал достаточно ужасов. Однако самое ужасное из того, что было в двадцатом веке, это фашизм. Фашизм имеет тысячи обличий; он может прикинуться чем угодно, прикрываться любыми словами, его не всегда легко распознать. Будьте внимательны; учитесь узнавать фашизм везде и повсюду, как бы он ни называл себя сам“. Вот что сказал наш старый мудрый Чиф на достопамятном митинге. И ни у кого не осталось ни малейшего сомнения, кого / что имел в виду А.А., говоря о фашизме».

В 1968 году на смену переброшенному на руководство Институтом русского языка Ф.П. Филину пришла Виктория Николаевна Ярцева, о которой коллеги пишут на сайте Института языкознания так:

«Административная карьера В.Н. Ярцевой выглядит впечатляюще, принимая во внимание время, на которое пришлась бóльшая часть ее жизни. Ее карьерные достижения удивляют тем более, если учесть, что Виктория Николаевна никогда не была членом КПСС. Благодаря высокому научному авторитету и блестящему таланту организатора науки ей в основном удавалось лавировать в жестком русле линии партии, но это требовало известных жертв, в том числе репутационных».

Именно при Ярцевой, как вспоминала Суперанская,

«появилась идея уволить Реформатского под благовидным предлогом – возраст – в надежде на то, что с новым начальником Мельчук будет вести себя иначе. И вот, осенью 1970 года, Реформатского попросили найти себе замену.

Новый заведующий должен был удовлетворять трем принципам: быть членом партии, доктором наук и русским по национальности. Те, кто могли бы отчасти заменить Реформатского, не обладали каким-нибудь из указанных требований. Вопрос о заведующем временно оставили открытым, но Реформатского решили держать в Институте только до конца 1970 года, хотя он был аттестован до 1972-го. С января 1971 года его решили перевести на должность профессора-консультанта с половинным планом научной работы, половинной зарплатой и без права занимать руководящие должности.

На последнем в 1970 году заседании Бюро Отделения литературы и языка АН СССР присутствующие с удивлением обнаружили, что Реформатского нет в списке нового состава Ученого совета Института. Директор Института, Виктория Николаевна Ярцева, не моргнув глазом ответила, что Реформатский сам ее об этом просил. Это была откровенная ложь».

Запрет занимать руководящие должности означал, что сектор Реформатского остался без руководителя.

«Я думаю об Александре Александровиче, – пишет Ильина, – и на ум приходят слова Достоевского: „Направление! Мое направление то, за которое не дают чинов!“

Ему их и не давали.

Огорчало его это? Нет. Цену себе он знал, свой вес в науке понимал, и была у него та внутренняя свобода, которая позволяла ему спокойно обходиться без внешнего признания, этому весу соответствующего. Жил своей фонологией, любовью и преданностью сотрудников и учеников. Другое задело его: предложение выйти на пенсию, означавшее отлучение от его любимого, им созданного Сектора структурной и прикладной лингвистики. Ему исполнилось семьдесят лет, возраст пенсионный, но не для ученого, во всяком случае, не для каждого ученого. Разумеется, он не унизился до объяснений, не стал доказывать, что еще вполне в силах руководить сектором. Пенсия так пенсия, как вам будет угодно! Но был глубоко оскорблен, угнетен».

«А.А. был не только и не просто ярким и замечательным ученым, – заключает Мельчук свои воспоминания о Реформатском. – Он был типично русским ученым – с пристальным вниманием к глубинной сути явлений („Через Schein – к Sein“[72], говаривал он), с последовательно семиотическим подходом, с верой в интуицию и с блестящей интуицией – как языковой, так и лингвистической. Мода в науке была чужда ему. Стремление к истине нераздельно переплеталось в нем со стремлением к красоте, и эта эстетичность научного подхода составляла один из важнейших компонентов научного credo Реформатского. По меткому выражению одного из его учеников и друзей (В.П. Григорьева), он порождал вокруг себя мощное силовое поле русской культуры – и воздействие этого поля на тех, кто имел счастье приблизиться к нему, переоценить невозможно».

«Внезапный (по крайней мере для нас) уход Реформатского, – замечала Фрумкина, – оставлял Сектор беззащитным перед властью начальства».

Беззащитным перед властью начальства оказался не только сектор как институция, но и люди, в нем работавшие.

«В институтах Академии наук СССР этой расправой, кончавшейся увольнением, занимался партийный аппарат и дирекция, – написано в историческом разделе сайта Института языкознания. – В нашем Институте жертв было во много раз меньше, чем в Институте русского языка, всего две (можно гордиться!). Их не заставляли каяться, чтобы потом уволить, как это делали в ИРЯ. Зато обе жертвы были сотрудниками нашего сектора – звезда „машинной“ лингвистики Игорь Александрович Мельчук и его жена, лучшая его ученица – Лидия Николаевна Иорданская. В 1973 году, в день, когда Л.Н. Иорданская единогласно прошла переаттестацию в нашем Институте, она пошла в Институт русского языка, где происходила